Командор - Алла Белолипецкая

— История с этим пророчеством в своё время наделала немало шума, — сказал Николай Скрябин. — Среди белых американцев — бостонцев, как их именовали в Российской империи, — многие просто потешались над индейцем Тенскватавой из племени шауни, который всех заверял, что вскоре солнце погаснет посреди дня. Называли индейского лидера шарлатаном. Хотя потом, когда предсказанное им затмение и вправду случилось, за ним закрепилось прозвание Пророк Шауни.

Они все сидели в библиотеке талызинского дома, где Михаил Афанасьевич Булгаков только-только закончил хирургическую операцию, в которой ему ассистировала Лара: извлек осколок чугунной гранаты из бедра француза и зашил рану. Николай опасался: юнец от боли придёт в себя, начнёт орать, а по Воздвиженке в любой момент мог пройти французский патруль. Самсон Давыденко предлагал перенести пленника в винный погреб, и Николай склонен был его предложение поддержать, да Михаил Афанасьевич запротестовал. Сказал, что без света он не сможет заняться раной француза. А после хирургических манипуляций тащить его пациента на руках в подвал тоже оказалось нельзя: могли разойтись швы, и вновь открылось бы кровотечение.

Но, по счастью, пока всё шло сносно. Сапёр, чью накладную бороду Скрябин для чего-то сунул в карман своего сюртука, до сих пор оставался без сознания. Что, конечно, тоже внушало тревогу — но не потому, что Николаю требовалось подтверждение собственной догадки. Он и так в ней не сомневался.

— Да не томи уже, Колька! — Его друг Миша Кедров явно потерял терпение. — Говори уже: какой сейчас год?

И Скрябин, выдержав-таки ещё одну паузу — но всего в пару секунд — выговорил:

— То затмение, которое предсказал Тенскватава, случилось 16 июня 1806 года.

— Тысяча восемьсот шестого! — ахнула Лара. — А Наполеон уже занял Москву! И Ростопчин стал московским генерал-губернатором, хотя у нас он получил это назначение только в тысяча восемьсот двенадцатом! Хотя, — девушка помрачнела, — граф Ростопчин был ведь в большой милости у императора Павла. И, раз уж тот остался на троне, то и назначение своему выдвиженцу мог устроить.

— И особенно, — подхватил Николай, которому больше уже не хотелось улыбаться, — если Павел планировал соглашательство с Бонапартом. Ему нужен был в Москве свой человек, который не вздумал бы своевольничать.

А Лара, качая головой, повернулась к Булгакову:

— Вот вы, Михаил Афанасьевич, вспоминали «Войну и мир». А кто тут, спрашивается, поднимет дубину народной войны? Денис Давыдов, основатель партизанского движения, в 1806 году был безвестным поручиком в Белорусском гусарском полку — даже адъютантом Багратиона ещё не стал. Я в институте писала о Давыдове курсовую работу — я знаю! Кого он мог бы за собой повести?

— Да что Давыдов, дражайшая Лариса Владимировна! — тут же вклинился в разговор Талызин, и Николаю захотелось за дражайшую вмазать сотоварищу по физиономии. — Кутузов в 1806 году был фактически изгнан из армии: отправлен военным губернатором в Киев!

Но Лара тут же с ним заспорила — на что Талызин, быть может, и рассчитывал, стремясь втянуть её в разговор:

— А вот не факт, Петр Александрович, что здесь карьера Кутузова будет аналогичной! Не забывайте: его удалил из армии император Александр Первый. Потому что проникся, к нему страшной неприязнью после Аустерлица.Кутузов был против этого сражения, а молодой император обвинил его в трусости и сам возглавил войска. Результат: получил разгром, какого русская армия с самой Нарвы не видела! Ну, а здесь-то Александра нет на троне. Да и Аустерлицкой битвы, быть может, не случилось.

А Николай подумал: даже если бы при вторжении Наполеона во главе армии находился Михаил Илларионович Кутузов, воле императора Павла он всё равно ничего противопоставить не сумел бы. А Павел Первый решил перед Наполеоном капитулировать. В том сомневаться не приходилось. Потому Корсиканец и решил начать войну с Российской империей на шесть лет раньше, чем там — у них. Знал: он не проиграет. Оставался только вопрос: откуда он это знал?

— Так нам надо допросить нашего «языка» — узнать: была здесь эта самая битва или нет! — вступил между тем в беседу Самсон, который до этого занимался тем, что пытался размочить в чашке с красным вином закаменевшую галету. — Может, Михаил Афанасьевич, — обратился он к Булгакову, — нам ему помочь прийти в себя? Водой его, к примеру, облить?

У Мастера насмешливо дрогнули губы, но давать Самсону отповедь ему не пришлось. Французский сапёр будто почувствовал, что говорят он нём: вдруг привстал над столом, где его так и оставили лежать, и принялся что-то говорить. Но так быстро и бессвязно, что Николай, хоть и знал французский язык (неплохо, как он сам считал), в этом лепетании никакого смысла уловить не мог.

А вот Петр Талызин — иное дело. Ещё бы: в его истинные времена все русские аристократы были франкофонами! Так повелось ещё со времён императрицы Елизаветы Петровны, которая первая ввела в России моду на французскую речь. И теперь Петр Александрович моментально подскочил к их языку. Склонился к самому его лицу, ловя бессвязные — с точки зрения Николая — слова.

Остальные тоже повскакивали со своих мест — поспешили к французу: все встали вокруг него.

— Ну, что там? Что он говорит? — спросил Самсон, который французским языком уж точно не владел.

Но Талызин некоторое время молчал — только слушал. А когда, наконец, распрямился и повернулся к остальным, на его татарских скулах — явно доставшихся в наследство от далекого предка-ордынца — играли желваки.

— Он говорит, — медленно произнёс Петр Александрович, — что всех нас ждёт гильотина. Как и нашего наследного принца, которого обезглавят на ней первым. Для того её и возводят на Красной площади. А потом будет взорван стоящий рядом храм — дабы он своей языческой пестротой не оскорблял взоры истинных христиан.

— А истинные христиане, — протянул Булгаков, — это, надо полагать, палачи господина Бонапарта?

А вот Лара — та мгновенно уловила главное.

— Наследного принца — то есть, цесаревича Александра?

Раненный сапёр явно понял, что означает имя Александр — осклабился. И Скрябин заметил, как сжались кулаки Самсона Давыденко: тот явно возжелал стереть ухмылку с лица их пленника. Кедров же повернулся к Михаилу Афанасьевичу:

— Может, он бредит? Как думаете?

Но раньше, чем Булгаков ответил, Николай повернулся к Талызину — не рискнул сам задать тот вопрос, который в действительности один только и был сейчас важен. Побоялся, что из-за взвинченности нервов сформулирует что-то