На Берлин! - Павел Смолин

— Выстрелит, — сказал я.

* * *

Ишханян лежал на крыше дома напротив, у трубы, третий час.

Он поднялся туда по чёрной лестнице и через слуховое окно. Сапёрам сказал, что идёт смотреть. Мне сказал то же самое. Я не возражал.

Крыши здесь шли сплошь, квартал за кварталом. Черепица, жесть, трубы, слуховые окна, стеклянные фонари над лестницами. Между домами — брандмауэры, кирпичные стены, на метр выше крыши. Ишханян видел их сверху, как видят арену из-под купола.

Под вечер он спустился ко мне. Сел на ступеньку.

— Где-то там, — сказал он и показал рукой на север, вдоль улицы. — Где-то в конце. На той стороне. Крыши там выше, дома новее. Я его не видел. Но там голуби не садятся. На всех крышах садятся, а там — нет.

— Голуби?

— Голуби человека чуют. В цирке под куполом голуби жили. Если на трапеции кто-то сидит — не садятся.

Я посмотрел на улицу. На той стороне, в конце, у перекрёстка, стоял дом. Пятиэтажный, серый, с флигелем во дворе. Над флигелем — высокая труба. Обычный дом. Номер на табличке у подъезда я не разобрал.

— Завтра, — сказал я.

* * *

Раскладку я сказал утром двадцать восьмого, в подвале.

— Снайпер — в доме на углу, наверху. Где — точно не знаем. Крыши там соединены. Чердаки — тоже, через двери в брандмауэрах. Он может уйти по крышам в любую сторону. Значит, нужно, чтобы он выстрелил, а мы увидели откуда.

Я посмотрел на Ишханяна.

— Сержант, ты пойдёшь по крышам с этой стороны. Не скрываясь. Он тебя увидит. Он выстрелит.

Ишханян кивнул. Спокойно, как будто я сказал ему пройти по канату.

— Он попадёт, — сказал Шестопалов.

— Не попадёт, — сказал Ишханян.

— Почему?

— Он стреляет туда, куда человек ступит, — сказал Ишханян. — Командир так говорит. А я не ступлю, куда человек. Я ступлю, куда я.

Шестопалов посмотрел на меня.

— Харитонов, — сказал я. — Ты — в окне третьего этажа, здесь. Считаешь кадры. Митька — с тобой. Как сосчитаешь — Митька бегом ко мне. Шестопалов — твои держат улицу. Кто выйдет из того дома на улицу — твой. Грачёв, отделение — со мной. Мы — в соседний дом, к тому, угловому. Наверх, на чердак. Чердак соединён с его чердаком дверью в брандмауэре.

— А если он на крыше? — спросил Грачёв.

— Если на крыше — увидит Ишханян. Если не на крыше — значит, на чердаке.

— А если ушёл?

— Не уйдёт. Он третий день на этих крышах. Ему отсюда уходить некуда.

Подсумок Дурова висел у меня на ремне. В стволах — два красных. Я проверил. Закрыл.

* * *

Ишханян вышел на крышу в девять.

Я видел его из подворотни. Он вылез из слухового окна дома напротив, выпрямился во весь рост на коньке. Постоял. Потом пошёл по коньку — к северу, к перекрёстку, к тому дому. Не прячась. С верёвкой на плече.

Он шёл не так, как ходят люди. Шаг — длинный, шаг — короткий, потом остановка, потом два быстрых. Иногда он вдруг садился на корточки. Иногда — перескакивал через трубу, хотя её можно было обойти. Иногда шёл назад. Ни один его шаг нельзя было угадать заранее.

Он прошёл три дома. Перелез через брандмауэр. Ещё дом.

Выстрел.

Черепица брызнула у ног Ишханяна. На полметра левее. Там, где он должен был поставить ногу, если бы шёл как все. Ишханян упал за трубу. Не от пули — сам.

Из окна третьего этажа надо мной высунулся Митька и тут же исчез. Через полминуты он скатился ко мне по лестнице.

— Одиннадцать кадров! — выдохнул он. — Харитонов сказал — одиннадцать! Пыль поднялась над флигелем! Где труба высокая!

Одиннадцать кадров. Без малого полсекунды. Метров сто пятьдесят от окна Харитонова. Угловой дом, крыша флигеля, высокая труба.

— Пошли, — сказал я.

* * *

Соседний дом, номер сорок. Подъезд. Лестница. Пять этажей. Отделение Грачёва шло за мной по лестнице вдоль стены. Остапчук, Круглов, Чумак, двое новеньких. Харитонов догнал нас на третьем этаже, запыхавшись. Встал за мной.

Чердак. Дверь на чердак — дощатая. Открыта.

На чердаке было темно и сухо. Пахло пылью, голубиным помётом и мылом. Под стропилами тянулись верёвки. На верёвках висело бельё. Простыни. Белые, серые, в цветочек. Чьи-то рубашки. Детские штаны. Их повесили сушиться, наверно, неделю назад, когда ещё было мирно, и так и не сняли. Простыни висели рядами, от стены до стены, и между ними были проходы.

В конце чердака — брандмауэр. Кирпичная стена. В стене — железная дверь, низкая, на засове. С нашей стороны засов был отодвинут.

За дверью — чердак углового дома.

Я подошёл к двери. Сбоку. Прислушался.

Тишина. Потом — шаги. Лёгкие, быстрые, по доскам. Удаляются. Потом — стоп. Потом — ничего.

Он ушёл с крыши. В чердак. Он знал, что Ишханян видел, откуда выстрел. Он ушёл с крыши и теперь был в чердаке. За этой дверью. Где-то в простынях. И ждал.

Ждал — двери. Того, кто войдёт.

Он знал, как входят. Он два года стрелял в тех, кто входит правильно. В шаг от косяка.

Я посмотрел на Грачёва. Показал рукой: все — назад, к стене. Тихо.

Посмотрел на Харитонова. Показал на своё плечо. Харитонов кивнул.

Взялся за ручку двери. Железная. Холодная.

Потянул. Медленно. Дверь открылась на нас — без скрипа. Петли были смазаны.

Смазаны.

За дверью — темнота. Простыни. Белое на чёрном.

Я не вошёл в дверь.

Я бросил в проём, вперёд, прямо, свою шапку.

Выстрел ударил сразу. Из простыней, из глубины. Пуля прошла через проём на уровне груди — в шаге от косяка, в метре внутрь, туда, куда ступил бы человек, который вошёл бы правильно. Пуля ушла в стену за нами, в кирпич. Шапка упала на доски.

Я уже был в проёме. Не в шаге от косяка — по самому косяку, боком, вдоль брандмауэра, и сразу за дымоход. Дымоход стоял у стены в трёх шагах — широкий, кирпичный, общий для двух домов. Я встал за него.

Звук затвора. В простынях. Шагах в шести.

Простыни висели рядами. Между ними — проходы. В третьем проходе, между серой простынёй и белой, стоял человек. Я видел его наполовину: плечо, каска, ствол карабина. Карабин смотрел в дверь.