На Берлин! - Павел Смолин

станет меньше второй, отступать будет некуда, кроме как домой.

Сейчас до русских было три квартала. До дома — ноль.

Под ним, на пять этажей вниз, в подвале, сидела Эльза с Паулем и кашляющей Лоттой. В школе на Ричардштрассе сидел Гюнтер с фаустпатроном. А на крыше сидел он, с прицелом, лучшим в полку, и смотрел на улицу, где играл в детстве.

Фронт был выровнен. По его крыше.

Глава 31

Место для высадки выбрал Грачёв.

Река была узкая, метров шестьдесят, с бетонными берегами и с баржами у причалов. Город начинался прямо от воды: склады, заборы, трубы фабрик. На том берегу сидели немцы. Не много — кто успел. Лодок у нас было четыре, сапёрные, и плот из дверей и бочек, который за ночь связали люди Ишханяна.

Грачёв лежал на причале с биноклем минут десять. Потом показал рукой.

— Там. Ниже излучины. За баржей.

— Почему там?

— Течение. Видите — вода у того берега быстрее? Оно само прижимает. Лодку снесёт ровно к барже. Баржа закроет от пулемёта на складе.

Я посмотрел. Вода у того берега и правда шла быстрее. Я бы этого не увидел.

Грачёв посмотрел на меня. Мы оба знали, откуда он это знает.

Переправились за полчаса. Лодку снесло ровно к барже. Пулемёт на складе бил по воде выше — туда, где снесло бы, если бы не течение.

Это было двадцать четвёртого апреля, на юго-восточной окраине Берлина.

* * *

Город шёл на нас кварталами.

Сначала — фабрики и склады. Потом — домики с садами, низкие, двухэтажные, с черепичными крышами. Потом — дома выше, в четыре этажа, в пять. Улицы шире. Трамвайные рельсы. Магазины с выбитыми витринами. На стенах — белые простыни из окон. На стенах — надписи масляной краской: «Берлин останется немецким». На стенах — плакаты с черепом и надписью, которую Грачёв переводить не стал.

В каждом квартале работали штурмовые группы.

Наши — и соседние. Я видел их на каждом перекрёстке. Пушка прямой наводки у угла. Огнемётчик под окном подвала. Сапёры у стены. Захват. Закрепление. Резерв. Бойцы входили в подъезды по двое, от косяка, вдоль стены, гранату вперёд. Никто им не показывал. Никто не стоял рядом с наставлением. Они так входили, потому что так входят.

На одном перекрёстке молоденький сержант из соседнего полка ставил своих у двери, и я услышал:

— В дверях не стоять! Метр от проёма! Ты что, глухой?

Он кричал на рядового, который встал в дверях. Кричал моими словами. Чужим голосом, с чужим выговором.

Это было уже не моё. Это было всех. Как «хлеб» или «вода». Никто не помнил, кто первый сказал.

Я посмотрел на Харитонова. Харитонов посмотрел на меня. Открыл рот.

— Не начинай, — сказал я.

— Я молчу, — сказал Харитонов.

Он молчал. Но так громко, что Митька рядом засмеялся.

* * *

Аэродром открылся на третий день.

Мы вышли к нему с юга, из кварталов, через кладбище. Кладбище было старое, с липами, с каменными ангелами без голов. Последние могилы — свежие, неглубокие, с табличками от руки. Дальше, за оградой, начиналось поле.

Поле было огромное. Плоское. Ровное, как стол. Трава, бетонные полосы, воронки. На поле стояли самолёты — разбитые, сгоревшие, на брюхе. Один — трёхмоторный, гофрированный, с отломанным крылом. Другие — истребители, лёгкие, как стрекозы. Все — немецкие. Все — мёртвые.

А за полем, на той его стороне, стоял терминал.

Я такого здания не видел никогда. Ни в той жизни, ни в этой. Оно шло дугой, километр с лишним. Серый камень. Ряды окон. Над полем — огромный навес, на консолях, без единой колонны под ним, как будто крыша висела в воздухе сама. Под навесом — ангары. Ворота ангаров — стальные, гофрированные, в рост трёхэтажного дома.

— Это сколько же кирпича, — сказал Чумак.

— Это камень, — сказал Грачёв. — Облицовка. Внутри — бетон и сталь. — Он смотрел на терминал так, как смотрят на чужую диссертацию: с уважением и с завистью. — Это архитектор Загебиль. Нам на первом курсе показывали. Говорили — образец.

— Образец чего?

— Того, чего у нас не построят ещё лет двадцать.

Жумабаев лежал рядом со мной на краю поля, за кладбищенской оградой, и смотрел на поле.

Он смотрел на него не так, как все. Все смотрели на терминал. Жумабаев смотрел на поле. На траву. На воздух над травой.

— Степь, — сказал он.

Он лежал, щурясь, и считал. Я видел, как шевелятся у него губы.

— До того самолёта, трёхмоторного, — шестьсот, — сказал он. — До истребителя у полосы — восемьсот пятьдесят. До ангара — тысяча сто. Тысяча двести. Воздух не врёт, — сказал он и сам удивился. — Тут не врёт. Ровно.

— Пушку — к истребителю? — спросил я.

— К самолёту, — сказал Жумабаев. — К трёхмоторному. Он большой. За ним — как за юртой.

* * *

Раскладку я сказал на кладбище, у склепа с ангелом.

— Терминал — наш участок, южное крыло. Поле простреливается из ангаров. Жумабаев — пушку за трёхмоторный самолёт, бьёшь по воротам ангаров, по щелям. Савин-второй — «пилу» туда же, рядом. Танки соседей пойдут по полю правее, на ангары. Мы — левее, вдоль кладбищенской ограды, к торцу терминала. Там вход. Захват — отделение Грачёва. Закрепление — Шестопалов, этаж за этажом. Яценко — держит торец снаружи, чтобы с поля не зашли в спину. Ишханян — с захватом. Заряды — на двери, если двери стальные.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Ишханян. — Крыша.

Я посмотрел на него.

— Крыша плоская, — сказал Ишханян. — Я видел в бинокль. Над лестницами — световые фонари, стеклянные. Если сверху, с крыши, через фонарь — лестницу взять можно за минуту. Я по фасаду поднимусь. Там камень, рустованный, швы в палец. Карнизы. Верёвку — за карниз…

— Лестницей, — сказал я.

Ишханян замолчал.

— Лестницей, сержант. Изнутри. По этажам.

— Есть лестницей, — сказал Ишханян.

Вежливо. Как в Познани. Я опять видел, что он остался при своём.

* * *

Перед атакой я переломил обрез. Заводские из стволов и из кармана, вместе с последним снаряжённым двойником, отдал Синицыну в ящик. В стволы — два красных, из подсумка Дурова. В Берлине — только Дуровские.

Пошли в полдень.

Жумабаев вкатил пушку за