На Берлин! - Павел Смолин

Туда, где лежала шапка. Он дослал патрон и ждал второго. Того, кто пойдёт вытаскивать.

Шесть шагов.

Он почувствовал. Повернул голову. Ко мне. К дымоходу.

Правый.

Простыня, серая, перед ним, вздулась, как парус. Порвалась. Человек отлетел назад, на вторую простыню, сорвал её с верёвки и упал вместе с ней.

Звон. Вата.

Рука Харитонова легла мне на плечо. Он вошёл следом — правильно, по-нашему, боком.

Я не двигался. Стоял за дымоходом и смотрел на белую простыню на полу. Под ней лежал человек. Простыня не шевелилась.

Харитонов считал.

Двести сорок кадров.

Рука ушла с плеча.

Я переломил обрез. Бумажная гильза выпала на доски. Вложил красный из подсумка. Закрыл.

* * *

Я снял с него простыню.

Немец. Обер-ефрейтор. Немолодой — лет сорок. Лицо худое, обветренное, с морщинами у глаз, как у людей, которые много смотрят вдаль. Небритый. Рот открыт. Каска свалилась.

Карабин лежал рядом. Обычный, армейский, девяносто восьмой. Прицел — не армейский. Охотничий, четырёхкратный. На нём было выбито клеймо — не немецкое. Чешское.

Возле карабина, на досках, лежала гильза. Та, что от выстрела в мою шапку. Латунная, винтовочная.

Я поднял её.

Достал из нагрудного кармана три других. Положил рядом, на ладонь.

Четыре. Одинаковые.

— Это он? — спросил Грачёв. Он стоял в проёме двери. Смотрел на немца.

— Он.

— Кто — он?

Я не ответил. Я не знал, как ответить. Имени у него не было. У меня — было только то, что он делал. Изюм. Висла. Одер. Здесь.

— Снайпер, — сказал я. — Хороший. Был.

Грачёв подождал. Больше я ничего не сказал.

У слухового окна на той стороне чердака кто-то поднял руки. Немец. Ефрейтор. Небритый, в грязной шинели, без каски. Он лежал там всё время, у окна, лицом к лестнице, с винтовкой. Не стрелял. Встал, когда увидел нас. Руки поднял сам.

— Как звать? — спросил Грачёв по-немецки.

— Ниманн, — сказал ефрейтор. — Гамбург.

Он смотрел на мёртвого в простынях. Долго. Потом отвернулся.

Остапчук увёл его вниз.

Я стоял над мёртвым ещё минуту. Потом подошёл к слуховому окну. На подоконнике — пыль, голубиные перья. Я поставил четвёртую гильзу на подоконник. Донышком вниз. Ровно, как свечку.

Три остальные положил обратно в карман.

Потом поднял свою шапку и вышел.

* * *

Подвал углового дома мы проверяли через час. По порядку. Каждый подвал проверяли.

Грачёв крикнул в темноту по-немецки. Ему ответили — женский голос, потом детский плач, потом старик закашлял.

Спустились. Коптилка под сводом. Нары, матрацы, ящики. Люди. Женщины, старики, дети. Человек двадцать. Все смотрели на нас. На обрез у меня в кобуре.

Шестопалов со своими прошёл вдоль стен, проверил углы, ящики, дальнюю дверь. Оружия не было. Мужчин призывного возраста не было.

В дальнем углу, на матраце, сидела женщина. Лет тридцати пяти. С маленьким мальчиком на коленях. Рядом под одеялом лежала девочка и кашляла. Женщина смотрела не на нас, а на лестницу, по которой мы спустились. Как будто ждала, что по ней спустится кто-то ещё.

Над матрацем на гвозде висели две фотокарточки. На одной — малыш. На другой — свадебная: невеста в фате и жених в чёрной форме с блестящими пуговицами, в высоком цилиндре.

— Трубочист, — сказал Грачёв, проследив мой взгляд. — У них, говорят, трубочист на свадьбе — к счастью.

Вострикова подошла к девочке. Послушала, как та кашляет. Достала из сумки бумажный пакетик, положила женщине на колени. Показала пальцами: три раза в день. Женщина посмотрела на пакетик. На Вострикову. Не сказала ничего.

— Всё, — сказал Шестопалов. — Чисто.

Мы поднялись наверх и пошли дальше, к каналу.

* * *

Мальчишек с фаустпатронами нашли утром двадцать девятого, в разбитом доме у самого канала.

Дом стоял на набережной. Первый этаж выгорел, второй держался. На втором этаже, в квартире без окон, сидели шестеро. В форме гитлерюгенда. В касках, которые им были велики. С фаустпатронами.

Под окнами, по набережной, двадцать минут назад прошёл наш танк. Прошёл в тридцати метрах. По нему никто не выстрелил.

Мальчишек сдал фельдфебель из фольксштурма, который сидел в подвале того же дома. Он показал наверх, Грачёву, и сказал что-то коротко. Мы поднялись.

Они не стреляли. Они стояли у стены, руки вверх. Фаустпатроны лежали на полу, рядком.

Старшему было лет пятнадцать. Длинный, худой, каска на ушах. Он стоял впереди остальных. Он, видимо, и был у них старшим.

— Почему по танку не стреляли? — спросил я. — Спроси.

Грачёв спросил.

Длинный ответил. Коротко. Глядя прямо, не на Грачёва, а на меня.

— Говорит — отец велел, — перевёл Грачёв. — Велел пропускать. Говорит — кто подпускает танк на тридцать метров, тот на тридцати и остаётся.

— Умный отец, — сказал Чумак.

— Кто отец? — спросил я.

Грачёв спросил.

Мальчишка подумал. Пожал плечами.

— Зольдат, — сказал он.

— Солдат, — перевёл Грачёв.

Я посмотрел на него. На его каску. На фаустпатроны на полу.

— Скажи ему, — сказал я Грачёву, — пусть отца слушает. И дальше.

Грачёв сказал. Мальчишка кивнул.

Их отвели в тыл. В сдающегося не стрелять.

* * *

Канал брали в тот же день.

Канал был узкий, метров двадцать, в гранитных берегах. Вода тёмная, медленная. Мосты взорваны — от моста напротив нас остались только опоры и стальная ферма, свалившаяся в воду наискось. По этой ферме можно было перебраться. Немцы это знали. На том берегу, в домах, сидели пулемёты.

Перед этим пришлось взять дом на набережной — угловой, с пулемётом на втором этаже, который бил вдоль нашего берега. Я вошёл туда с отделением Грачёва через двор. Лестница. Площадка. Дверь, открытая. Двое у окна, спиной ко мне, у пулемёта.

Правый. Левый.

Рука Харитонова.

Два красных — в стволы. В подсумке Дурова осталось пять.

Потом пошли через канал. Под дымовой завесой — сапёрной, шашками. Ферма. Лодки. Две лодки. Ишханян натянул верёвку от опоры до опоры, и по ней тянули плот. Я шёл на плоту. На середине плот черпнул бортом, и вода прошла по коленям, по ремню, по подсумку Дурова.

Боец второго взвода, из новеньких, сорвался с фермы. Его зацепило пулей, когда он был над водой. Он упал в канал и не выплыл — шинель тянула вниз, а он был ранен. Его голова показалась из воды раз. Потом ещё раз, дальше.

Чумак был на берегу. Он скинул ремень с ППШ,