Командор - Алла Белолипецкая

— вроде как обращаясь ко всем, но вновь одарив странной улыбочкой Петра Александровича:

— Я должен рассказать вам, что произошло в доме на Воздвиженке после вашего ухода. У меня там были две находки. И обе — случайные. О первой — чуть позже поговорим. Она — особого свойства. Возможно, Петр Александрович поможет мне понять, что означает появление этого. А со второй находкой он, быть может, прямо сейчас поможет мне разобраться. Это ведь вы написали?

С этими словами он поднял с земли конверт, который оказался порванным с одной стороны, и протянул его Талызину. Было видно, что внутри — большая самодельная тетрадь. И, судя по тому, как она выглядела, её из конверта уже извлекали, а потом — в спешке и без особой аккуратности — затиснули обратно.

Петр Александрович извлек рукопись, взглянул на её первую страницу — и ощутил, как брови его сами собой ползут вверх. Лариса, Миша Кедров и Самсон Давыденко даже привстали со своих мест и шеи вытянули — так любопытно им стало: что же повергло его, Петра Талызина, в такое изумление? Один только Булгаков, так и оставшийся стоять, не сдвинулся с места и демонстративно заложил руки за спину. Уж он-то при любых обстоятельствах соблюдал достоинство!

Впрочем, и Михаила Афанасьевича, и остальных Талызин видел только краем глаза. Даже и на Ларису он смотреть перестал. Всё его внимание поглотила переданная ему тетрадь.

— Откуда это у вас? — он перевёл, наконец, взгляд на Николая Скрябина, который, как оказалось, всё это время не отводил от него глаз.

— Нашёл в вашем доме — за стенкой библиотечного шкафа. — На слове «вашем» Скрябин сделал нарочитое ударение.

— Намекаете, что я это туда положил?

Талызин потряс в воздухе тетрадью, на первой странице которой стояла дата: 11 марта 1801 года. И можно было прочесть первую фразу: «Тот март выдался в Петербурге сырым и промозглым настолько, что даже старожилы качали головами: такой скверной погоды в начале весны припомнить они не могли».

— А вы хотите сказать, что нет?

— Я этого даже не писал!

— И записи эти сделаны не вашим почерком?

— Да что ты ему отдал-то, Колька? — не выдержал, наконец, их перепалки Кедров; он поднялся с земли, шагнул к Петру Александровичу, протянул руку раскрытой ладонью вверх: — Может, позволите взглянуть?

Но бывший генерал-лейтенант качнул голой, отвел исписанные листы вбок. И ответил Николаю Скрябину, а не его другу:

— Почерк это и вправду мой. Однако я подобных мемуаров не писал никогда. И выпадениями памяти я, знаете ли, не страдаю. Да и не безумец же я, чтобы оставлять такие свидетельства против самого себя? Ясно ведь, о чем тут идет речь!

— Тогда кто же, по-вашему, это написал? Ба-а! А вы-то откуда взялись?

Второй свой вопрос Николай адресовал кому-то, чье присутствие Талызин ощутил вдруг за своим левым плечом. Вот и не верь после этого поверьям о том, что слева за спиной у человека таится бес! И Петр Александрович начал уже оборачиваться, когда услышал на удивление знакомый ему голос:

— Автор сего манускрипта — ваш покорный слуга! И настоятельно прошу вас вернуть мне мои записки!

Вот тут Лариса Рязанцева, наконец, ахнула — её всё-таки проняло. И даже Михаил Афанасьевич издал короткий потрясенный возглас. А вот Кедров и Давыденко будто онемели. Один лишь Скрябин произнес с непонятным удовлетворение:

— Ага!

Как будто он чего-то подобного и дожидался.

Талызин же, оборачиваясь, раньше всего остального увидел мужскую руку в белой перчатке, сжимавшую обнаженную шпагу — на эфесе которой красовался орденский крест Святой Анны: золотой, покрытый красной финифтью. Уж его-то бывший генерал-лейтенант ни с каким другим не спутал бы! Он получил этот орден от императора Павла, первым поздравив его с восшествием на престол в августе 1797 года. Когда-то, много лет назад, Петр Александрович оставил шпагу с орденским крестом на своей квартире в Лейб-кампанском корпусе, навсегда её покидая. Так что, переводя взгляд на лицо стоявшего перед ним человека, Талызин уже понимал, кого увидит. Даже собственный голос он не узнал бы скорее, чем своё оружие.

3

Талызин смотрел на (себя) своего двойника, и не без некоторого злорадства отмечал: он сам, пожалуй что, выглядит сейчас получше. Человек, для чего-то направлявший на него острие своей шпаги, казался старше него не на пять лет, как должно было быть в действительности, а на добрых пятнадцать. Широкие скулы придавали какую-то особую, азиатскую мрачность его напряженному, с тяжелым взглядом лицу, которое было ещё и плохо выбритым. Глубокие морщины проступали у него на лбу, вокруг прищуренных глаз и возле губ. Но, главное, из-под треуголки, венчавшей его голову, виднелись пряди совершенно седых волос. А сама треуголка, как и генеральский мундир, выглядели на его двойнике так, словно он их только-только извлек из гардероба: смотрелись ненадеванными, а потому — снятыми с чужого плеча. Так что здешний Талызин очень уж походил на театрального актера, которому выпало играть роль генерала.

И он явно мог претендовать лишь на роль второго номера при Петре Талызине, который прибыл сюда из Москвы 1939 года — о чем тот подумал со злорадством, которое раздосадовало его самого.

— Ты пил, что ли, беспробудно — с тех пор, как вышел в отставку? Из имения носу не казал? — Талызин задал вопрос, хотя и без того ему было всё понятно; и глупо оказалось бы обращаться к своему alter ego на «вы», даже если они не были официально представлены.

Последняя мысль так развеселила Талызина-первого, что он едва не рассмеялся. Что, вероятно, могло бы ему дорого обойтись. Лицо другого Талызина и без того налилось темной багровостью. И он поднял шпагу ещё выше — как если бы собирался ткнуть ею в глаз своего двойника. Но тот предусмотрительно сделал полшага назад, успев отметить странность: присутствие собственной копии совершенно не удивило второго Петра Талызина. Он выглядел сумрачным и обозленным, но никакого потрясения на лице его не читалось.

— Вы, сударь, остроумничать собрались, как я погляжу? — Он продолжил обращаться к своему двойнику на 'вы!, глядя на него под каким-то непонятным углом: повернув голову влево и одновременно опустив её. — И я что-то не припомню: когда мы с вами пили на брудершафт?

— Да у вас, милостивый государь, похоже — астигматизм, — громко произнес доктор Булгаков. — Хотя, возможно, в ваше время его ещё не умели диагностировать. Очертания предметов перед