Звоните Манькову! Том 4 - Денис Деев

Но выть сейчас было нельзя. Дашу и так била крупная дрожь, ее нужно было успокоить, стать для нее точкой опоры, а не впадать в истерику самому. Я обнял сестру за плечи, прижимая к себе.

— Она с утра говорила, что живот болит, — сбивчиво, сквозь слезы заговорила Даша. — А потом ее совсем скрутило… Начало тошнить, побледнела вся. А потом мама даже сознание потеряла! Ну я скорую и вызвала…

— Молодец, — я крепко сжал ее плечо. — Ты всё правильно сделала. Ты молодец, Дашка. Слышишь? А врач что сказал?

Мой мозг судорожно цеплялся за соломинку. Живот? Тошнота? Я отчаянно молился всем богам, чтобы это был какой-нибудь банальный аппендицит. Господи, ну сделай так, чтобы это вообще оказалось ложной тревогой или сильным пищевым отравлением! Только не сердце!

— Сказали ждать, — покачала головой сестра.

— Лекарства какие-нибудь нужны? Бинты, шприцы, системы? У меня машина на улице, деньги есть, я всё из-под земли достану!

Даша снова отрицательно помотала головой:

— Ничего не сказали… Просто увезли.

Говорят, хуже нет, чем ждать и догонять. Но ждать в приемном покое БСМП — это вообще самое худшее, что может случиться в жизни человека. Время здесь словно загустело, превратившись в липкую смолу. Секундная стрелка на больших настенных часах двигалась с издевательской медлительностью, а каждый ее щелчок отдавался тупой болью в висках.

Я сидел на продавленном кресле, чувствуя, как под пиджаком, во внутреннем кармане, жгут грудь две пачки долларов. Двадцать тысяч баксов. Огромные, бешеные деньги. На них можно купить квартиру, машину, можно подкупить чиновников или нанять охрану. Но здесь, перед этими закрытыми белыми дверями, они превратились в бесполезную резаную бумагу. Мой статус, мои связи, мой успешный бизнес — всё это обнулилось. Я был тотально беспомощен.

От этого бессилия ломило кости. Я бы прямо сейчас, не раздумывая ни секунды, лег под скальпель вместо нее. Наживую! Без наркоза! Пусть бы меня резали на куски, лишь бы не сидеть здесь, вслушиваясь в каждый скрип открывающейся двери, в каждый торопливый шаг медсестры по коридору. Эта пытка неизвестностью выматывала душу, выкручивала нервы, заставляя внутренне сжиматься в ожидании приговора каждый раз, когда кто-то в белом халате выходил из дверей.

Ожидание затянулось настолько, что казалось, будто время в этом пропахшем хлоркой коридоре вообще остановилось. Я уже всерьез начал обдумывать, не отправить ли совершенно измотанную, дрожащую Дашу домой на степановской «Волге» — смотреть на ее мучения было невыносимо.

Но тут створки реанимации распахнулись.

В холл вышел врач — крепкий, сутулящийся брюнет лет сорока в помятом белом халате. Свою медицинскую шапочку он почему-то снял и сейчас нервно комкал ее в руках. Он устало обвел взглядом притихший приемный покой.

— Пациентка Манькова! — громко, на весь коридор бросил он. — Есть кто-нибудь?

Мы с сестрой сорвались со своих мест одновременно, словно нас подбросило тугой пружиной.

— Я сын. Олег! — выпалил я, подлетая к нему. — Что с мамой?

— У вашей матери острый деструктивный панкреонекроз.

Мозг зафиксировал информацию, но отказывался ее расшифровывать. Не аппендицит. И слава богу, не инфаркт — сердце выдержало. Но что, черт возьми, такое этот панкреонекроз⁈ Звучало это длинное, режущее слух медицинское слово пугающе.

Врач, мгновенно прочитав на моем лице полное непонимание, вздохнул и заговорил проще:

— Это проблема с поджелудочной железой. Если говорить совсем примитивным языком — она начала переваривать саму себя. Агрессивные пищеварительные ферменты прорвались в брюшную полость. У нее уже начинается ферментативный перитонит и стремительно развивается токсический шок.

Понятнее от этих разъяснений мне не стало от слова «совсем». Разве что от фраз «переваривает саму себя» и «токсический шок» по спине прокатилась волна первобытного ужаса.

— Это… опасно? — выдавил я севшим, чужим голосом.

Врач не ответил. Вместо этого он перевел долгий, очень выразительный взгляд на стоящую рядом со мной Дашу. Сестренка была белее больничной стены и жадно ловила каждое его слово.

Я всё понял мгновенно. Новости были не для детских ушей.

— Даш, — я мягко взял ее за плечи и развернул. — Посиди на кресле.

— Но, Олег… — она попыталась вырваться, в ее глазах снова заблестели панические слезы.

— Я прошу тебя. Одну минуту! — с жестким нажимом, не терпящим никаких возражений, отрезал я.

Даша нехотя, тихо всхлипнув, подчинилась и побрела обратно к жестким креслам. Я дождался, пока она отойдет на достаточное расстояние, и снова повернулся к врачу, внутренне сжимаясь в ожидании удара.

— Она… поправится? — мой голос предательски дрогнул, выдав с головой весь тот ужас, что творился сейчас внутри.

Врач тяжело вздохнул и опустил взгляд, избегая смотреть мне прямо в глаза.

— Ну, лечение мы уже назначили. Базовую терапию начали.

И пусть я ни черта не понимал в тех жутких симптомах и зубодробительных терминах, которыми он сыпал, я просто не мог не спросить. Мне нужно было хоть за что-то зацепиться.

— Какое лечение? — я вцепился в него взглядом. — Что конкретно вы будете делать?

— Сейчас стабилизируем гемодинамику, поднимем упавшее давление и сразу берем на операционный стол, — чеканя слова, ответил хирург. — Сделаем лапаротомию, всё там вычистим, промоем брюшную полость, поставим трубки-дренажи, чтобы отводить скапливающиеся токсины…

— Операцию⁈ — меня словно обухом по голове ударили. В моем понимании операция — это всегда крайняя мера, балансирование на грани жизни и смерти.

— И чем быстрее, тем лучше, — жестко отрезал врач. Он сунул руку в карман халата, достал помятый бланк и шариковую ручку. Быстро заскрипел по бумаге, пристроив листок прямо на ладони. — Вот. Я выпишу вам рецепт на «Контрикал». Бегайте по аптекам города, ищите у знакомых, поднимайте связи, тормошите спекулянтов — делайте что хотите, но найдите его. У нас в больнице этого препарата нет.

Я машинально взял протянутый клочок бумаги, глядя на корявый врачебный почерк, как на спасательный круг.

— Это лекарство… оно ей точно поможет?

Доктор замер. Он вдруг отвел глаза в сторону, уставившись на облупившуюся краску больничной стены.

— При такой молниеносной форме смертность — восемьдесят процентов, — тихо, произнес он, лишая меня последних иллюзий. — Почки могут отказать уже к утру. Органы просто не выдержат такого колоссального отравления.

Восемьдесят процентов. Эти слова ударили наотмашь, выбивая воздух из легких.

— Но что же можно сделать, доктор⁈ — в полном отчаянии воскликнул я, едва сдерживаясь, чтобы не схватить его за