Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

он, этот предел.

Поднималось бокала стеклянное тело.

Опрокинувшись, вскоре звенело опять.

— Стой-ка, друг,

Мне не так повстречаться хотелось,

Не таким мне хотелось увидеть тебя.

Неужели все то, что задумано в прошлом,

Растерял ты в пивных и душой не окреп?

Неужели завяз в обывательстве пошлом

И оглох ко всему,

И к живому ослеп?!

Звон бокалов стоит,

И пустеет посуда…

— Нет, послушай,

От этого ты откажись.

Если только ты друг,

Так уйдем же отсюда.

Ведь тебе же нужна

Настоящая жизнь!

МНЕ СНОВА ПИШУТ…

Опять мне пишут старики,

Опять на стужу сетуют

И, между прочим, не спешить

На остров мне советуют.

Придет весна — тогда, мол, да,

Черемухи запенятся,

Тогда, мол, наши холода

Теплом приятным сменятся.

Мол, погоди — не торопись…

Знать, старики не ведают,

Что на курорте мне ни в жизнь

Не отдохнуть как следует.

Что я душой в краю родном,

Где ширь морей оглядывал.

Где первый наш

Советский дом

С фундамента закладывал.

Где я мужал, где я крепчал,

Рубил тайгу узорную,

Где в стужу как-то повстречал

Одни глаза озорные.

Где я бродил в руке рука

В январской снежной замяти,

Где все,

Где все до пустяка

Моею стало памятью.

Ах, милые вы старики.

Ну что вы, что вы пишете,

Неужто сердца моего

Биения не слышите.

Иван Самойлов

СЕСТРЕНКА

Рассказ

Над Камышевым хребтом поднялось утреннее солнце. Лучи его скользнули по крышам домов, пошарили по улицам города и, окунувшись в море, серебром разлились по волнам.

Полосою тянулся туман, поднимаясь все выше и выше, отступая к берегам материка. И только отставшие белесые тучки его цеплялись за вершины прибрежных скал, смешивались с утренней дымкой и таяли в согретом воздухе.

Александровск просыпался. По узким улочкам его заспешил народ. Савка Лось и Никола Колаков уже третий день слонялись из конторы в контору: после пережитого не хотелось снова идти в шахту, тянуло на вольный воздух, куда-нибудь в лес, подышать смолевым воздухом, избавиться от непривычной бледности лица.

Полученные в лесотресте деньги частью пошли на восстановление гардероба, частью оставлены в ресторане у Белого Моста. Однако возвращаться в трест они и не думали: с зарплатой там всегда была задержка, а этого Савка Лось терпеть не мог.

В Савкином роду фамилии Лось никто не носил, звались они Трубецкими. Но своей могучей, слегка сутулой фигурой он и впрямь напоминал лесного великана, и эта кличка так к нему и прилипла. Под стать ему и Никола Колаков. Они — старинные друзья, их видели всегда вместе и звали «мальчиками».

Ранней весной на шахте произошел обвал — не выдержали крепи, оставленные в наследство японскими оккупантами — и дружков изрядно помяло. Почти два месяца пролежали они в больнице, а выписавшись, решили по старой памяти наняться в одну из поисковых партий.

Сейчас они шли к знакомому геологу, который приезжал каждое лето на остров для проведения изыскательских работ. Савку и Николу он знал: один сезон они работали у него. Встретил он их с обычным для него радушием.

— А, старые знакомые, садитесь, садитесь, — и он пододвинул им скамейку. — На вольный воздух потянуло?

— Потянуло, Николай Иванович, — подтвердил Никола.

— Это хорошо. Кстати, у меня недокомплект: нужно контрольные шурфы пробить у поселка, хочу отдельный отрядик сколотить. Так вот начальник есть, а с киркой идти некому.

Савка и Никола переглянулись, геолог прочел согласие в их глазах.

В это время постучали в дверь и, не дожидаясь разрешения, порог переступил высокий бородатый старик. Николай Иванович поднялся навстречу:

— Ба! Да никак Федотыч! Как говорят, на ловца и зверь бежит!

Федотыч шагнул в комнату, цепко пожал руку геологу.

— Земля слухом полнится. Мне надысь Матрена Лопоухая сболтнула: Миколай Иваныч, говорит, приехал, вот я и думаю, заверну по старой памяти, значит… — замялся старик.

— Ну, что ж, знакомьтесь, видно так судьбе угодно. Быть вам вместе: мне трех человек и нужно.

Савка подал руку Федотычу.

— Чарку вместе пить не довелось, — проговорил он, — а кто же на Сахалине Федотыча не знает.

— Да про мальчиков-то и я слыхивал, — улыбаясь в бороду, ответил Федотыч.

— Это совсем хорошо. Места вам достанутся самые глухие, да и грунт тяжелый, так что поработать придется, ну и заработать зато можно неплохо.

Друзья поднялись.

— А когда отправляться, Николай Иванович? — спросил Никола.

— Ты, тезка, что-то очень спешишь!

— Не при деньгах мы, Николай Иванович, — пояснил Савка, — не расчет нам долго задерживаться.

— Да у нас все готово. Завтра приедет товарищ Глыба, это ваш начальник, приходите после обеда, познакомлю, и в дорогу.

— Ин, ладно, быть тому, — согласился Федотыч.

Вечером в ресторане ужинали втроем.

— Места, говорит, глухие, — вспомнил Николай разговор с геологом. — А начальник-то наш, видно, мужик подходящий, раз в такую глухомань посылают. И фамилия — Глыба. Это вроде горы, значит.

Савка соглашался с другом, Федотыч молчал. Что он думал, этот живой свидетель страшной сахалинской каторги, трудно было сказать. Может быть, вспоминал Воеводинскую кандальную тюрьму, а, может быть, думал о тайге, где еще тогда, с Петькой Беспалым, в бегах набрели на доброе золото. Запорол Петьку палач Комлев насмерть. И посейчас никто не знает о золотом ручье. Никто, кроме него, Федотыча.

— С сильным-то человеком никакая тайга не страшна, — согласился с Николаем и старик.

…На следующий день, почистившись, все трое направились к геологу. Заглянув в раскрытую дверь. Савка попятился: у Николая Ивановича сидела смазливая девчонка, а в таких делах мешать не следует. Но Савку заметили, и геолог поднялся ему навстречу.

— Ага, вот и команда вся в сборе. — И когда за Савкой вошли Никола и Федотыч, он протянул руку в сторону девушки:

— А вот и ваш начальник, Галина Ефимовна Глыба.

Девушка поднялась. Тоненькая, с кудрявыми завитушками, падающими на плечи, она казалась девочкой рядом с тремя великанами.

Савка от неожиданности поперхнулся, Никола обиженно поджал губы и отвернулся к окну, а привыкший ко всему Федотыч только крякнул, будто расколол крепкую дровину.

— Садитесь, товарищи, поговорим, — пригласила Галина. Друзья, потоптавшись, уселись на скамейку. Они старались не смотреть в глаза Николаю Ивановичу, давая ему понять, что такого подвоха