Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

да после оккупация горюшка хлебнули! И в землянке пожили, и без хлеба насиделись.

Наверно, и до драки бы дошло, да тут вмешался сержант — недалеко был.

— Вы что, Лашкевич, — спрашивает, — прицепились к Лаврухину? Что он плохого сделал?

— Как же? — оправдывается тот. — У нас, можно сказать, коммунизм, а он неделю живет и все по углам жмется. Табаком вот торговать собирается…

Сержант разговаривать, конечно, не стал. Скомандовал ему: «Кругом!» — на том дело и кончилось. Только нехорошо получилось. Полдня прошло уже, а все плевать хочется…

Вот все. Кланяюсь нашим. Увидите Груняшку Богачеву — передайте привет тоже. Надулась она напоследок. Даже провожать не пришла. Да я не обижаюсь. Как-нибудь помиримся… На том до свидания.

                 Иван Лаврухин.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Здравствуйте, маманя!

Не попеняйте, что пишу нынче мало. Солдатские новости известны: жив, здоров, а больше сообщить и нечего. К тому ж, настроение у меня неважное. Хоть никто и не корит, а не смотрел бы я на здешних. С виду они будто и хороши, а в душе, чай, все не лучше того, что табаком меня попрекал. Обстоятельному человеку с таким народом не ужиться. Чтоб не морочиться зря, положил я отсюда вырваться. Буду отпрашиваться, куда угодно. Увидят, что от человека толку нет, авось отпустят…

Что сестра Анфиса со своим пьянчугой разошлась да с ребятами к вам приехала, — хорошо. Как-нибудь прокормитесь.

С тем остаюсь

                 Ваш Иван.

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

Дорогая маманя! Сообщаю, что нынче у меня самый разнесчастный день. В части проводили набор на курсы хлебопеков. Разнюхал я про то и сразу к офицеру. Так, мол, и так. Хочу учиться на хлебопека. Только командир выслушал меня и тут же назад отправил.

— Вам, — говорит, — надо сначала научиться воевать. К тому ж, метить в тыловики такому здоровяку неудобно.

Так и ушел я ни с чем. Еще и нотацию потом прослушал — за то, что усердия к службе не имею да от товарищей отгораживаюсь. Должно быть, наши свистуны чего-нибудь наговорили офицеру. Только это не поможет. Есть начальники и повыше. Я своего все равно добьюсь! До свидания.

                 Иван.

ПИСЬМО ПЯТОЕ

Дорогие мои!

Не хочу пенять, а что-то долго нету от вас писем. Может вы думаете, что я уже на другом месте, и ждете нового адреса? Только я все там же. И даже не знаю, вырвусь ли куда.

Позавчера наш старшина брал меня с собой. Ездили по разным делам в штаб и на склад. Ну, пока он со всякими накладными мотался, я тоже не моргал. Подстерег момент и прямо к командиру части. «Разрешите, мол, обратиться!» Он, конечно, разрешил.

Стал я тут жаловаться, что не взяли меня на курсы хлебопеков. Шофером тоже сделать не захотели. А под конец говорю:

— У нас тут при части подсобное хозяйство есть. Возьмите хоть конюхом, либо водовозом. Не могу я на своем месте…

Послушал меня полковник — седой такой, чем-то на батю нашего смахивает — и говорит:

— Слыхал я, Лаврухин, про тебя от твоего командира. Теперь вот познакомились и лично. Хороший ты парень, а главного понять не можешь. В армию ведь приходят служить, а не выгоды искать…

В этом роде беседа и дальше пошла. Сначала он про долг рассуждал, потом про батю расспрашивал — как он с друзьями ладил, как погиб. Разные случаи из своей жизни тоже вспоминал. Поговорили мы хорошо, по-человечески. Полковник не попенял даже, что к нему не по команде обратился. А своего я все-таки не добился. Что теперь делать, не знаю. Но вы не беспокойтесь. Дело как-нибудь образуется. Пишите.

                 Иван.

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

Здравствуйте, мои дорогие маманя, брат, сестра и племянники! Вы уж не обижайтесь, что я целые три месяца короткими открытками отделывался. Не очень-то важно у меня на душе было. И все от того, что не мог своего достигнуть, да по хозяйству скучал. Ну, теперь будто легче стало. Привык. К тому ж, кое с кем сходиться начал. В подразделении, оказывается, не все такие нестоящие, как я раньше думал. Есть народ душевный и башковитый.

Взять хотя бы Веремейчика — того самого, что беседы проводит. Кровати наши тут рядом стоят. Тумбочка на двоих. И в отделении тоже в одном. Сначала разговоры между нами короткие были. Спросишь прикурить, вместе пулемет почистишь. Потом пошло дальше. Пригласил он меня на беседу, потом на другую. Отказываться было неудобно, а сходил — потянуло без приглашения. Оказалось, здорово солдат рассказывает. Другой раз такое вспомнит — только рот разинешь. И совсем не по газете.

Недавно вот у нас политинформация была. Офицер про Китай говорил — как там новая жизнь строится. Вспомнил и про Тибет. Это, значит, местность такая, вроде республики в Китае. Только подробно все рассказать командир не успел, время вышло. Ну, вечером один солдат возьми и спроси про Тибет у Веремейчика. А тот сразу за беседу. И выходит, что в этом Тибете еще такой отсталый народ живет, что подумать страшно. На тысячу человек, может, один или два грамотных. Всеми делами заправляют монахи — ламы называются. В церквах идолы из чистого золота, а народ до освобождения в болезнях да в грязи захлебывался. Кроме скотоводства, ничего не знали. Ячмень вот сеять и то не всякий умел.

В семье опять же такие законы были, что и не поверишь. Братья-бедняки на двоих, на троих одну жену брали, а богач мог, как турецкий султан, хоть десять иметь. Веремейчик нам все это и растолковал. Он и про другое не меньше знает. Башковитый парень. «После службы, говорит, пойду в университет, по географической части. Буду изучать, где какая страна, какие богатства имеет, и чем люди занимаются»…

Комсомольский секретарь Булишев тоже не такой уж бестолковый. С играми он, правда, возится. Только и дела не забывает. Учится хорошо. К тому ж, всякие машины знает. Говорят, что у себя в колхозе — где-то в Узбекистане — комбайн водил и трактор.

Недавно подходит этот Булишев ко мне и говорит:

— Слышал я от Веремейчика, будто ты, Лаврухин, автомашиной интересуешься. Хочешь на шофера учиться?

— Я-то, — отвечаю ему, — хочу. Да где же? В автошколу меня не послали.

— А зачем в школу? — спрашивает он опять. — Тут будем учиться. Свой кружок организуем.

— А руководить кто будет?

— Я, — говорит, — буду.

— Ты? — удивился я. — Какой тебе расчет со мной морочиться?

— Эх, ты! — смеется Булишев. — Тебе бы все расчет. А я вот без расчета. Так буду с тобой работать.

Думал я, похвальба это. А вышло нет. Через неделю он откуда-то учебный мотор приволок, книжки раздобыл.