Дух огня - Вера Лейман

поздней ночью и долго не мог уснуть, ворочаясь на соломенной подстилке. Наконец, его сморил тяжелый сон, в который он провалился, как в колодец.

На утро были назначены переговоры, а вечером – пир по случаю заключения нового мирного соглашения. Едва Даон проснулся, за ним уже пришел Набом и позвал в шатер, где обычно собирались члены Совета племен. С гулко колотящимся сердцем когурёсец отправился на предстоящую встречу с ханом, которого боготворил с детства.

В шатре главы Сумо стоял длинный стол, по обеим сторонам которого сидели Вонман и Наун. Рядом с принцем – бледная Сольдан. За спинами монарших особ находились стражники, готовые при первом подозрении атаковать противников, но принц и хан выглядели спокойными и сосредоточенными. Едва Даон вошел, пронзительный взгляд Вонмана прострелил его насквозь. Даон чувствовал себя настоящим предателем, обманувшим доверие своего господина. Находясь в стане врага, он испытывал целую гамму уничтожающих чувств.

Даон опустил глаза и встал за спиной Науна, сгорая от унижения.

– Приветствую вас в Сумо, Ваше высочество, – сдержанно поклонился хан, выражая ровно столько уважения, сколько полагалось важному гостю. Сольдан тихо перевела его слова.

– Спасибо за теплый прием и гостеприимство, хан, – в ответ так же вежливо поклонился Наун. – Я прибыл в Сумо не для того, чтобы выставлять невыполнимые условия, а чтобы установить между нашими народами равноправные, дружеские отношения.

Он дал знак Набому, и тот положил перед Вонманом свиток с заранее подготовленным текстом договора.

Хан несколько минут внимательно изучал его, но по мере прочтения сурово сдвинутые брови удивленно изгибались, и, закончив чтение, он поднял на Науна непонимающий взгляд.

– Вы хотите отменить ежегодную дань из рабов и боевых коней и оставить только зерно? – спросил он. Наун кивнул после того, как Сольдан перевела его слова.

Даон пораженно уставился на затылок принца, ища подвох в этом предложении.

– Так же я хочу установить между мохэ и Когурё торговые отношения, которые позволят нашим народам жить в мире, согласии и обмениваться опытом, – спокойно подтвердил Наун.

Даон опешил. Он не понимал, что задумал Наун, идя на такие уступки при том, что Мунно был у него в руках. Он был уверен, что, имея на руках такой козырь, Наун прижмет Вонмана к стенке, свяжет ему руки и выжмет из мохэ все соки. Почему он предложил такие невыгодные для Когурё условия? Чего добивается?

– Не спорю, это мне по душе, – с достоинством ответил Вонман, на лице которого не отразилось ни единой эмоции. Хан прекрасно владел собой. – Но, Ваше высочество, могу я спросить, почему вы решили пойти на уступки? Ведь мой сын в вашей власти.

– Мне нравится ваша прямота, хан, – Даон не видел лица Науна, но по его голосу понял, что тот улыбается. – Битва за Хогён на многое открыла мне глаза. Я понял, что все это произошло потому, что вы хотели освободить своих людей, которых забрало Когурё и заставило жить по своим законам. Мой дед, Квангэтхо Великий, покорил мохэ, после чего установил размер дани, но за все эти годы условия договора ни разу не пересматривались, хотя прошло много лет, и многое изменилось. Я хочу забыть прошлые обиды и жить в мире.

Наступила тишина. Даон перебирал в уме слова принца, в каждом из них ища скрытый смысл. Он не верил в искренность и добрые намерения Когурё и знал, что Науну для чего-то нужен союз с мохэ. Принц оказался хитрым, и не только предложил выгодные для мохэ условия, но и аккуратно указал Вонману его место, напомнив о завоеваниях Квангэтхо и только что закончившемся сражении в Хогёне, которое, как ни крути, мохэсцы проиграли. Хан конечно же тоже все это понял.

– Что ж, я согласен, вот только… – Вонман отклонился, уперевшись в спинку стула. – Что будет с моим сыном?

– Он останется в Когурё и женится на моей сестре в качестве подтверждения наших с вами дружественных отношений, – ровно ответил Наун, и Даон сейчас отдал бы все на свете, чтобы увидеть его лицо.

Хитрец лишь немного уступил, но дал понять, что мохэ по-прежнему у него в руках.

– А если я откажусь и потребую вернуть Мунно в Сумо? – тихо спросил хан с затаенной угрозой в голосе.

– Что ж… Очень жаль, если такой опытный и дальновидный правитель пожертвует интересами племени ради личных чувств.

– Вы очень умны и дальновидны, Ваше высочество, – неожиданно улыбнулся Вонман. – Я принимаю ваши условия. Буду счастлив породниться с королевской семьей Когурё.

Пока выполнялись формальности и документ заверяли печатями, Даон пытался обдумать результаты переговоров. Что из этого вынесло мохэ? Практически полную отмену дани, покровительство Когурё и возможность торговать с большим государством. Но какой ценой? Даон, хорошо знавший Вонмана, понимал, что хан был своенравен и не мог так легко согласиться отдать своего сына в лапы врага. Возможно, у него есть план, как освободить Мунно?

Наун же и вовсе предстал на переговорах в совершенно ином свете. Несмотря на свою неприязнь к нему, Даон не мог не отметить, что принц был умен и хорошо разбирался в политике. Он отрицал методы старшего брата, готового бесконечно лить кровь и уничтожать людей ради территорий. Наун умело использовал дипломатию и хитрость, чтобы добиться своего, но не унижать противника, и это против воли вызывало уважение. Если бы Наун стал Владыкой, возможно, жизнь мохэ изменилась бы в лучшую сторону.

Вечером хан распорядился накрыть прощальный ужин и отметить новую веху взаимоотношений мохэ и Когурё. Даон вошел в шатер и занял предназначенное ему место за столом. По правую руку от Вонмана сидел Рудже, который бросил на Даона странный взгляд. Когурёсец не понял его значения, но что-то защекотало в груди, и он инстинктивно оглянулся, подумав, что хан найдет возможность связаться с ним так, чтобы этого не заметил Наун. Даон также отметил, что рядом с ханом вместо Кимуна сидел Виен – главный противник Мунно в борьбе за титул будущего хана, и это не означало ничего хорошего. Наследнику нужно было вернуться домой как можно скорее, иначе он рискует потерять свое место.

В центр шатра вышли мохэские красавицы, которые приготовили для гостей национальный танец. Глядя на выверенные, неспешные движения девушек, он погружался в прошлое, с горечью ощущая, как больно быть вдали от племени. Что же тогда чувствовал Мунно в совершенно чуждом государстве, где никто не говорил на родном языке, и его жизнью могли играть как разменной монетой?..

Длинные косы танцовщиц красиво лежали на груди и покачивались в такт движениям. Яркие бусы, причудливо украшавшие их волосы, позвякивали