Тихие люди - Пол Клив

все-таки сдаюсь. Она не отвечает. Я оставляю ей сообщение с просьбой перезвонить и номер маминого домашнего телефона. Звоню Лизе, но та не берет трубку. Звоню ее родителям, никакой реакции. Голова раскалывается, во рту привкус грязного ковра, и я даю себе клятву никогда больше не пить алкоголь – обещание, которое, судя по всему, будет нарушено еще до конца дня – и не курить всякое.

Моя одежда в сушилке, поэтому я снова роюсь в папином гардеробе; натягиваю шорты, которые мне немного малы, и футболку с остатками принта на груди, настолько застиранную, что никто уже и не разберет, что там изначально было изображено. Отцовская обувь, которую я надевал и вчера ночью, сидит на ноге как влитая – это кроссовки с ремешком на липучке, которые вошли в моду в восьмидесятых, когда никто не желал возиться со шнуровкой.

Моя мама поднимается рано, и сегодня – не исключение. Она готовит завтрак нам обоим. Последний раз я ел в воскресенье вечером, перед тем как уложить Зака спать. Умираю с голоду – и Зак тоже, наверное, но даже несмотря на это, мне следует поесть: нужно сохранить силы, чтобы мы смогли его найти.

– Откуда синяк? – спрашивает мама.

Я потираю скулу, пострадавшую от удара Локвуда.

– Вчера ночью наткнулся на дверь, когда шел в туалет.

– Тебе стоит быть осторожнее, – замечает она, а затем спрашивает, как мне спалось.

Говорю, что спал хорошо.

– По тебе не скажешь, – с сомнением говорит мама. – Может, еще помолимся?

– Давай попозже.

Мама возвращается к сковороде; мне ясно, что ответ ее расстроил, но я не хочу извиняться. Мама раскладывает по тарелкам бекон и яйца. Мы усаживаемся за стол – в точности так, как сидели здесь тысячи раз на протяжении многих лет, иногда с отцом, иногда без него. Я рассеянно гоняю еду по тарелке, прежде чем подцепить вилкой первый кусочек, а потом жадно съедаю все целиком, с чувством вины снова и снова набивая рот. За столом мы не разговариваем. Жаль, что я не особо верю в силу молитвы. Мимо окна проезжает мусоровоз, по дороге подбирая мусорные баки.

Кент перезванивает в половине восьмого. Я спрашиваю, нет ли каких-то новостей, и она отвечает, что за ночь не случилось ничего значительного, но ей хотелось бы с утра встретиться со мной в участке. Спрашиваю, можно ли подъехать прямо сейчас, и Кент отвечает – нет, ее еще нет на месте, так что мы договариваемся на половину десятого. Мне становится любопытно, следует ли считать произошедшее вчера ночью незначительным инцидентом, не требующим дальнейшего разбирательства. Тем временем Кент сообщает мне, что полицейские завершили работу в моем доме и при желании я могу туда вернуться.

Я пересказываю новости маме, которая уже простила меня за нежелание молиться. Ополаскиваю тарелки и загружаю в посудомойку, после чего прошу у мамы разрешения одолжить ее машину и мобильный телефон. Мобильник у нее большой и тяжелый, а старенькая машина – наоборот, совсем маленькая. Водительское сиденье продавлено, а мотор никак не заводится. Пока машина трясется в конвульсиях, из вентиляционной решетки выбирается паук, но прячется обратно, стоит двигателю заработать. Я нажимаю на пульт, и складная дверь гаража скрипит и визжит, открываясь; сдав назад, я покидаю дом и снова давлю на кнопку: дверь опускается, с теми же скрипом и визгом. На ее внешней поверхности жирно намалевано красной краской единственное слово: «Детоубийца».

Сжав руль, я долго пялюсь на эту надпись. Красные подтеки похожи на свежую кровь. Детоубийца. Четкое определение, всего одно слово. Эти придурки не написали: «Похититель детей». Или: «Равнодушные родители позволили ребенку сгинуть!» Ничего подобного. Тут коротко и ясно значится: «Детоубийца». Выходит, они считают, что я прикончил своего сына. Верят, будто это утро – первое за семь лет, когда все мы проснулись, как обычно, а Зака больше нет. Это значит, завтра настанет второй день без него. А послезавтра – третий и так далее, дни будут сменять друг друга, бесконечное количество дней, но Зак уже никогда не вернется домой из школы, не будет смеяться за обеденным столом или плакать, когда мы не разрешим ему смотреть телевизор. Он никогда не исцарапает себе колени, у него не начнут шататься молочные зубы, он не станет вытирать липкие от мороженого руки о джинсы. Но эти люди считают мертвым не только этого, сегодняшнего Зака, но и всех будущих. Всех тех Заков, кто мог бы перейти в старшую школу, научиться водить машину, найти себе девушку, возвращаться домой далеко за полночь. Уже не будет Зака, который устроился бы на работу, покинул отчий дом, женился и завел других маленьких Заков. Не будет Зака, который стал бы закатывать глаза, вразумляя своих безнадежных предков. Не будет Зака, который отправил бы их в приют для престарелых.

Багровая Пелена возвращается. Я хочу отправиться к соседям и ломиться в двери, пока не найду того, кто это сделал, чтобы притащить сюда и возить его физиономией по этим красным буквам, точно тряпкой, пока не сотру их вовсе. Это иррациональная мысль, но в эту минуту потрясения мне ничего, кроме таких мыслей, не остается. Человек в фургоне, стоявшем вчера вечером напротив дома, – это он сделал? Если бы я не выскользнул на свою ночную прогулку, я наверняка услышал бы возню у гаражной двери и сумел бы это остановить.

Звоню Кент и ставлю ее в известность. Детектив обещает прислать кого-нибудь разобраться.

Я опять жму на кнопку, чтобы отправить красные буквы вверх, к потолку. Захожу в дом и рассказываю о надписи маме. Заплакав, она повторяет, что все будет хорошо.

– Считаешь, твои молитвы нам помогут, мама? На них весь расчет? – Не успев произнести эти слова, я сожалею о сказанном. – Прости, мне не стоило этого говорить.

– Ничего страшного, – вздыхает мама, но мне ясно, что палку я перегнул.

– Пора уходить, – говорю я. – Люблю тебя, мама. Знаю, что никогда не говорил этого вслух, но это чистая правда.

От этого она принимается плакать с новой силой. Я оставляю маму в гостиной, в слезах и с зажатой в руках коробкой бумажных платочков, а сам возвращаюсь к машине.

Глава двадцать восьмая

Ребекка жмет «отбой», поговорив с Кэмероном Мердоком. Она в курсе акта вандализма в отношении гаражной двери: патрульный автомобиль без опознавательных знаков стоял немного в отдалении, ведя слежку за домом. Второй был припаркован за воротами фермы, где живут родители Лизы. Ребекке хотелось знать, не соберутся ли Мердоки покинуть свои дома прошлой ночью, – а если так, куда