В постели с инкогнито - Евгения Халь

бросил в него разрезанные надвое вдоль сосиски, быстро обжарил на большом огне. Туда же отправил зеленый лук и помидоры черри. Пока это всё жарилось, он смешал муку, молоко и яйца, вылил на сковороду, снял ее с огня и поставил в духовку.

Все это он делал ловко и неспешно. Без суеты. Точно выверенными движениями. По кухне поплыл упоительный запах теста, поднимающегося в духовке. Я хотела встать и достать из шкафчика тарелки и вилки.

– Сиди, Ник, – Юра остановил меня, слегка прикоснувшись к моей руке. – Просто отдыхай. Всё сам сделаю.

– Не могу с тобой спорить. Слово мужчины – закон, – я с удовольствием уселась по-турецки на полукруглом диванчике.

Давно мне не было так хорошо и спокойно. Где-то там, за окном, билась в страстях моя путаная и кошмарная жизнь. А здесь в уютной кухне ворчало, бугрясь, в духовке тесто. Плетеный абажур освещал стол и руки Юры, который аккуратно резал хлеб, открывал горчицу, разливал по стаканам квас. Даже об этом он подумал. Я всегда любила запивать это блюдо квасом.

Юра извлек из духовки сковороду, поставил на стол и наполнил мою тарелку. Обжигаясь, я с удовольствием ела, но в голове крутилась назойливой мухой мысль: зачем Родя скрыл от меня, что на него напали? Мой любимый Родион, с которым мы договорились не врать друг другу, скрыл от меня такую важную вещь. Допустим, он не хотел меня беспокоить. Но ведь это и есть ложь. А он мне слово давал всегда говорить только правду. Какой бы горькой она ни была. И если он в этом соврал, то возможно, я не настолько хорошо его знаю? Единожды солгав, уже не сможешь остановиться.

Юра

Они легли в разных комнатах. Юра отдал в распоряжение Ники свою комнату. Сам лег в комнате мамы. Но заснуть никак не удавалось. Там, за стеной, спала Ника. Впервые за много лет. И смелые мужские мысли невольно завладели его воображением.

Но больше всего места занимала мысль, что если бы не авария, то они бы так не сблизились. И что самое неприятное: мерзкая и гаденькая мыслишка бочком протиснулась в голову, уселась в уголке и принялась грызть мозг, как карамельку.

– Ты не хочешь, чтобы Родион был жив, – противным голосом скрипела она.

Юра даже скривился от отвращения. Это паскудно и тошнотворно. Но зачем себя обманывать? Да, он не хочет, чтобы Родион оказался жив. И кто может его осудить? Это здоровый эгоизм. Это нормально.

Незаметно для себя Юра заснул. Но звук эсэмески его разбудил. Сонно моргая, Юра взглянул на часы: четыре утра. «Товар у меня» – кратко отчитался Паша в текстовом сообщении.

Юра встал, быстро оделся. Нику будить не стал. Пусть хотя бы здесь отдохнет спокойно. Проходя по коридору мимо ее комнаты, он не удержался и заглянул. Благо дверь была приоткрыта. Ника спала, свернувшись клубочком. Волосы короной рассыпались по подушке. Она сейчас была такой беззащитной. И снова зазвучала «Вокализой». Во сне ушли печаль, заботы и проявилась ее легкость и воздушность.

И в этот момент Юра понял, что ему абсолютно плевать: найдут они Родиона или нет. Она к мужу не вернется. Он не позволит. Если нужно будет, соврет, увезет, убедит. Да что угодно! Она всё равно когда-нибудь очнется и поймет, что живет с гадом. Хитрым и очень скользким. Так лучше раньше, чем позже.

«Вокализа» больше не смолкнет. Она будет звучать для него, для Юры. Всегда. Ника будет проспаться рядом с ним, а не с Родионом. Сейчас он это точно знал. Откуда? Наверное, высшие силы подсказали. Но это было не просто желание, которое может и не сбыться. Это была глубокая уверенность, что так и будет.

Юра застыл, впитывая это чувство. Необычное, несвойственное ему. Он погряз в сомнениях слишком давно, чтобы в чем-то быть уверенным. Он всегда сомневался в себе, прежде всего, да и в окружающих тоже. А теперь эти сомнения просто улетучились.

Ему повезло проскочить до пробок. Юра вернулся через пару часов. Ника еще спала. Он положил папку с делом на стол в кухне, сварил себе кофе и углубился в чтение.

Ника

Проснувшись, я сначала не поняла, где нахожусь. Давно так крепко и спокойно не спала. Всё урывками, забываясь ненадолго, просыпаясь от кошмаров. Мерно тикали часы на стене. Занавески были плотно задернуты, но первые лучи солнца уже пробивались через тонкий тюль.

Я встала и проскользнула в ванную. Быстро привела себя в порядок и вышла на кухню. Юра сидел за столом, внимательно читая материалы черной папки в строгом кожаном переплете.

– Доброе утро, – Юра вскочил, налил мне кофе и поставил на стол. – Вот, по дороге завтрак прихватил в круглосуточном кафе, – он поставил на стол тарелку с булочками, обсыпанными корицей. – Творожных не было. Извини!

– Ты что уже съездил к Паше? Почему меня не разбудил?

– Зачем? – пожал плечами он. – Сам быстро обернулся. Знаешь, Ник, здесь многого не хватает. Явно вырваны страницы, – он протянул мне папку.

Я открыла ее. На первой странице была прикноплена фотография обвиняемого Игоря Морозова.

– Игорь Морозов. Это Гарик? – спросила я.

– Скорее всего, он самый, – кивнул Юра. – Не могу сказать, что он лицом очень уж похож. Но ты на типаж посмотри. Такой же рост, такая же, ну почти такая же фигура. Вообще у Родиона внешность довольно стандартная. Прости меня, Ник!

– Ничего, – кивнула я. – Думаешь, пластическая операция?

– Ну а как еще-то? – Юра встал и налил себе еще кофе. – Ты вот попробуй такого, как наш Арик, скопировать. Замучаешься совсем. И возможности современной пластической хирургии в случае Арика не помогут. А вот в случае Родиона вполне. Зато у нас теперь есть имя и фамилия инкогнито.

– А как же всё остальное, Юр? Голос, движения, повадки.

– Ник, поверь профессиональному киношнику: это всё возможно подделать и сыграть. Ты вспомни фильм о Высоцком. Там был пластический грим, а не операция. Плюс с актером работал фониатр, который ставил голос. Педагоги по актерскому мастерству учили его разговаривать, как бард, ходить, жестикулировать, даже дышать. Знакомые мне рассказывали, что часть сцен снимали в павильонах «Мосфильма». А там до сих пор работают люди, которые Высоцкого помнят еще при жизни. Это реквизиторы, рабочие, осветители. И вот когда актер в этом гриме шел по коридору киностудии, эти люди прижимались в стенам, в ужасе крестились и шептали:

– Семёныч! Мать моя! Спасибо, что живой!

До сих пор по «Мосфильму» байка ходит, что один из сторожилов из-за этого пить бросил.