В постели с инкогнито - Евгения Халь

мне. И за спину мне встань, – распорядился Гарик.

– Вы совершаете ошибку, – предупредил инспектор.

– Отошли от двери. Все! – крикнул Гарик по-английски. – Вы дадите нам выйти и сесть в машину.

Лера подала ему нож. Он приставил нож к моему горлу.

– Как вы думаете, инспектор, сколько секунд нужно, чтобы зарезать ее? – спросил Гарик.

– Назад, – скомандовал инспектор карабинерам и первый отошел от двери.

– Вон вышли! Вон! – заорал Гарик. – И отошли на пятьдесят шагов от двери.

Полицейские подчинились.

– Нет! – Юра поднялся на ноги и сделал пару шагов к Гарику. – Меня возьми, меня!

– На хрен ты мне нужен? – оскалился Гарик. – Катись на…

Мы вышли из сторожки. Гарик толкал меня впереди себя и Леры. Я почти ничего не видела. Пелена боли заволокла глаза. Голову ломило, по лицу струилась кровь. Блузка намокла от крови.

– Дернешься – зарежу на хрен, – предупредил меня Гарик.

Кончик ножа больно оцарапал кожу. Нож был широкий, похож на охотничий и очень острый. По моему горлу потекла тоненькая и теплая струйка крови. Меня бил озноб, зубы стучали, а плечи свело от холода. Так бывает, когда люди теряют кровь. Рана на голове рядом с виском болела все сильнее и сильнее. И почему-то сильно саднил лоб. Когда я успела его порезать? О край стола я ударилась именно височной частью. Еще бы сантиметр – и меня бы уже не было.

Мы медленно дошли до машины.

– Мы уедем, а вы останетесь здесь, – крикнул Гарик. – Слышите?

– Мы сделаем всё, как вы хотите, – крикнул в ответ инспектор. – Пожалуйста, не причиняйте ей вреда. Это в ваших же интересах.

– Мы сами знаем, что в наших интересах, – огрызнулась Лера. – Козел!

– Садись за руль, Лера, – скомандовал Гарик. – Я сяду сзади с ней. Стоит мне отпустить ее хотя бы на секунду, и мы с тобой трупы.

Лера молча села за руль.

– Гарик, ключей нет, – растерянно сообщила она. – Где ключи?

– В бардачке, – ответил он.

Она открыла бардачок и начала лихорадочно выбрасывать всё на пол. – Нет здесь ключей, я тебе говорю! – в ее голосе послышались нотки паники.

Гарик, который в этот момент открыл дверь машины, чтобы сесть на заднее сиденье, выдохнул, старясь сдержать раздражение, и сказал якобы спокойно. Хотя в голосе звенела сталь: – Лера, просто успокойся и найди ключи. Они точно там. Я сам их туда положил.

Гарик хотел сесть в машину, всё еще держа меня перед собой. Но в этот момент случилось невероятное. Я сначала подумала, что у меня галлюционации от боли. Из-под машины вдруг вылетели ключи и раздался громкий свист.

– Это что за…? – Гарик на минуту выпустил меня и наклонился за ключами.

– Не это искали случайно? – из-под машины высунулся Арик и, не вставая, дернул его за ноги.

Гарик упал на спину.

– Вы не подскажете, как пройти в библиотэку? – Арик вскочил и с размаху наступил на руку Гарика с ножом.

Раздался отвратительный хруст ломающихся костей. Меня едва не вырвало. Арик схватил меня, поднял на руки и заорал:

– Ходу! Потом рвать будем, потом, Никуся! – он побежал со мной на руках к полиции.

– Стой, гад! – Гарик вскочил и бросился за нами.

– Ах ты урод вонючий! – Лера помчалась за Гариком.

– Стоять! – заорал инспектор, поднимая пистолет.

Он вместе с карабинерами выбежал нам навстречу.

– Не стрелять! Не стрелять! Два человека на линии огня! – надсаживаясь, орал Гуарини на бегу.

– Стреляйте! – заорал Арик, бросился в сторону, уходя с линии огня и упал в кусты, подмяв меня под себя. – Я дико извиняясь, Никуся, за интим, – прошептал он. – Ты как? Живая?

– Живая, – прошептала я, изо всех сил стараясь не потерять сознание. – Ты.. ккккак… вообще… эттто… провернул?

– Израильская армия, мотэк шели, что в переводе означает: сладкая моя. Мне всегда мой командир говорил: «Не можешь победить в честном бою, обмани». Ну как ты понимаешь: еврея не нужно два раза просить обмануть. Это мы завсегда пожалуйста.

Тишина взорвалась автоматными очередями и пистолетными выстрелами.

– Ну всё, уноси готовенького, – Арик высунулся из кустов. – Мы здесь! – закричал он и встал. – Нам нужна медицинская помощь!

Он поднял меня на руки, вынес из кустов и осторожно положил на землю. Краем глаза я успела заметить Леру и Гарика, которые лежали рядом на земле. Их руки сплелись.

– Они мертвы? – прошептала я, почти теряя сознание.

– Мертвее не бывает, – заявил Арик.

– Ника, родная, я здесь, – рядом со мной на землю тяжело рухнул окровавленный Юра.

Он обнял меня обеими руками и прижал к себе. Костяшки его пальцем были полностью разбиты.

– Всё, всё закончилось, – шептал он, целуя меня. – Всё закончилось, родная.

И я, наконец, позволила себе отключиться.

Два месяца спустя

Я сижу в кресле-качалке на веранде деревянного одноэтажного дома, который снял Юра в пригороде Рима. По условиям контракта с киностудией я не могу покинуть Италию до конца съемок. А возвращаться в свой дом не хочу. Он больше не мой. Это дом слез и боли. Видеть его не могу. Сразу после развода выставлю на продажу. Хотя мне его даже жалко. Дом не виноват ни в чем. У него такая же судьба, как у меня. Он так радовался новым хозяевам, как я когда-то радовалась новой жизни. И его так же обманули, как и меня. Мы оба с домом не понимаем, почему нас нельзя просто любить. Такими, как мы есть.

Холодный зимний ветер через щели просачивается на застекленную веранду. Играет с мягким пледом, что прикрывает колени. Колышет мои волосы. На коленях лежит телефон и захлебывается сообщениями от Родиона и папы. Видео, текст, аудио. Они оба пытаются достучаться до меня всеми способами. Я стираю их, не читая, не слушая и не просматривая.

Родион пришел в себя и проходит реабилитацию в Москве, в частной клинике. Папа уже дома. Он теперь ходит с палочкой и сгорбившись. Наверное, его нужно бы пожалеть. Но не могу.

Я просмотрела только два их видеосообщения, которые они записали как только пришли в себя еще месяц назад. Оба клялись, что всё       делали ради меня и даже не предполагали, чем это всё обернется. Собственно, я этого и ждала. Ни малейшего раскаяния в том, что они сломали жизнь стольким людям. Ни малейшего чувства вины. Просто объяснение, что сама бы я такого успеха не добилась. И они просто мне помогали.

Я послала им запись с диктофона, в которой Гарик всё рассказал. Полиции показывать ее не стала. Но на отца и Родиона эта запись не произвела ни малейшего впечатления.