Искатель, 2007 №5 - Виктор Ларин

ИСКАТЕЛЬ 2007

№ 5

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Виктор ЛАРИН

ЗВЕЗДА

повесть

Анатолий ГАЛКИН

ПОХИЩЕНИЕ

повесть

Илья НОВАК

ТОНКОЕ ОТЛИЧИЕ

рассказ

Александр ГОЛИКОВ

ЦЕНА ЭМОЦИЙ

рассказ

Виктор ЛАРИН

ЗВЕЗДА

На журнальном столике лежало несколько книг. Одну из них я машинально взял. Это были «100 великих имен», изданные много лет назад ЮНЕСКО. Я открыл книгу в том месте, где находилась закладка — моя старая студенческая фотография.

Как и остальным девяноста девяти, Кольперу отводилась целая страница, орнаментованная лавровой ветвью. «Космофизик… Автор трудов… Создатель теории преломления времени… Основал Институт хроногравистики… Нобелевский лауреат… Трагически погиб…» Без сомнения, правду о смерти столь блестящего человека почтенное учреждение никогда не решится публиковать.

Я вернул томик на место и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. И вдруг словно воочию увидел перед собой бледное лицо Коротина — такое, каким оно мне запомнилось в первые минуты по возвращении на станцию. Я как раз освобождал его от тяжелого металлического скафандра и откинул шлем. Рядом беспомощно топтался робот, пытаясь тоже быть полезным. Мрачная это была сцена: три неподвижные фигуры на полу, я, переступающий неверными шагами, и огромный кибер, неуклюжими руками стаскивающий с людей свинцовую амуницию… Сон сейчас же отлетел. Воспоминания механически сменяли друг друга.

* * *

Вообще-то странно, что честолюбивый Кольпер не дал своей планете имени. Доктор Томсон полагал, что профессор делал ставку на благодарность потомков. Иронизировать над великими было в духе американца. В каталогах планета числилась как Объект 4 дробь Пси Возничего. Ничего примечательного этот пустынный и дикий мир собой не представлял: лишенный атмосферы каменистый шарик типа Меркурия. Планета идеально подходила бы под космодром дальнего базирования, если бы не то обстоятельство, что одним из ее трех солнц была нейтронная звезда — плотная кроха с убийственным излучением. Можно только догадываться, как удалось молодому ученому обойти наложенное экспертами вето. Видимо, это стоило немалого труда. Исследовательская станция была открыта на запретной планете в начале века. Поистине головоломную инженерную задачу профессор решил просто. Вместо того чтобы возводить бронированные купола — дорогостоящую защиту от жесткого излучения, — он отбуксировал на планету списанный Космофлотом корабль, остов старого рудовоза, купленный как металлолом. Все, что осталось подрядчику на ржавом блокшиве сделать, — это поставить на иллюминаторы свинцовые раздвижные шторы и сменить обветшавшую систему жизнеобеспечения. Научное же оборудование, приборы профессор монтировал собственноручно. Впрочем, этому было свое объяснение: в молодые годы Кольпера хроногравистика еще не входила в число фундаментальных наук и средства на ее развитие выделялись скудные.

Из нас, трех физиков, кто участвовал десять лет назад в очередной и, как оказалось, последней экспедиции на станцию, только я один не имел космического опыта. То, что выбор пал на меня, двадцатичетырехлетнего аспиранта, дальше Луны бывавшего разве что в снах, поначалу мне льстило. Позднее, правда, я понял ход мысли бонз Института: те, по-видимому, решили, что как раз новичок внесет немного «смазки» во взаимоотношения горстки людей, вынужденных довольствоваться обществом друг друга в нестандартных условиях.

Надо отдать им, моим коллегам, должное: людьми они оказались уживчивыми. Даже доктор Томсон, типичный холерик. Гравифизик мог легко вспылить по пустяку и тут же расхохотаться: мол, какой я осел! Доктор Вайс — наоборот — был предельно вежлив, хотя и несколько суховат. Впрочем, за этой сухостью могла скрываться застенчивость, которую мой начальник испытывал, отдавая распоряжения. Все-таки он был ученый, а не координатор-профессионал. Не стану утверждать, что мои коллеги были совершенными ангелами. Ангелы — создания эфемерные: не грохают среди ночи тяжелыми дверями и уж наверняка не оставляют в книгах в качестве закладок использованные зубочистки!

Присутствовал в нашем коллективе и еще один член — Сергеич, или Глеб Сергеевич Коротин, инженер жизнебезопасности станции. Его нам — если можно так выразиться — передала с рук на руки смена физиков, отбывавшая на Землю. По должностной инструкции, инженер ЖБС находился в подчинении у доктора Вайса как начальника экспедиции, но вообще-то не имел отношения к Институту, поскольку состоял в штате базы. По возрасту Сергеич был старше нас — ему уже приближалось к сорока. Он отработал во внеземной службе почти пятнадцать лет, и ему обещали скоро прислать с кустовой базы замену. Впрочем, Сергеич не проявлял энтузиазма по этому поводу; походило на то, что он не знал, чем займется, уйдя в отставку, и это его угнетало. Жены, детей у Сергеича не имелось. Во всяком случае, писем с Земли он не получал. Испытывал ли ветеран ностальгию? Вряд ли. Положенные ему двухмесячные отпуска он, по его же собственным словам, проводил на базе, ловя на удочку пескарей в подземных прудах. Отдых достойный интроверта. Под два метра ростом, худой и жилистый, с виду он был человеком физически очень сильным. Он всегда сутулился, словно стеснялся своего роста, отчего напоминал озабоченную болотной жизнью цаплю. Его светлые волосы рано начали редеть, ярко-голубые глаза постоянно смотрели задумчиво вниз, а под вздернутым, чисто русским носом топорщилась щеточка рыжеватых усов.

В отношении нашего меланхоличного «хранителя очага», отвечавшего за техническое состояние станции, я слегка тревожился. Может, это началось, когда я рассматривал на шлюзовой палубе бронзовую доску, установленную в память о погибших. Но то, что инженер жизнебезопасности мог целыми днями валяться в койке и почитывать беллетристику, вместо того чтобы заниматься делом (правда, я не знал, каким именно), — такое положение я не считал вполне нормальным.

Первый месяц пребывания на планете мне было неописуемо тяжело. Каждую ночь что-то выталкивало меня из сна — в эпицентр беззвучного взрыва. В последний миг, когда мне предстояло исчезнуть навсегда в пустоте, я успевал ухватиться рукой за кожаный ремень, прикрепленный к стене над койкой, и только так удержаться над бездной. Идиотизм, конечно. Дрожа от страха, я сидел в постели и прислушивался. Звенящая тишина вызывала ощущение тревоги, а приглушенные металлические звуки, раздававшиеся в ржавых недрах древнего корабля, заставляли озираться