Искатель, 2007 №5 - Виктор Ларин

доктора Вайса и несколько пообвисшие щеки американца свидетельствовали о том, что физики работали всю ночь.

— Доброе утро, господа, — произнес я громко. И, когда те двое обернулись, осведомился: — Свинцовые примочки вам не требуются?

Доктор Вайс вопросительно тряхнул челкой.

— Свинцовые примочки?..

Я кивнул:

— Средство, которым пользовали сэра Исаака Ньютона.

— Коллега Новиков веселый человек, — вяло улыбнулся доктор.

А Томсон пробурчал:

— Выспался, как сурок, вот и веселится.

— Между прочим, сэр, — обернулся я к гравифизику, — на дворе сейчас имеют место быть гравитационные бури. А в обсерватории никого нет.

— Что ты хочешь сказать, Джимми?

— Ничего особенного, кроме того, что аппаратура выключена, — ответил я. — Или вы замечательный спринтер, сэр?

Сложив руки на округлом, достойном честертоновского героя животике, гравифизик, удовлетворенно улыбаясь, глядел в пространство, а я, невольно заинтересовавшись, уставился на расстеленную перед ним стереокарту. «Они что, собираются исследовать пустыню?..»

— Что происходит, доктор Вайс? — спросил я, глядя на карту и на устало зевающего толстяка.

— Прошу прощения, герр Новиков, — с покаянным видом пробормотал начальник. — Мы с коллегой готовимся провести эксперимент в поле. Это связано с «парадом звезд». Я просил бы вас подежурить смену за доктора Томсона.

— Понятно, — протянул я.

Физики переглянулись. Это походило на заговор. Вероятно, они действительно все уже решили — и кто участвует в эксперименте, и кто остается на станции.

— Собственно, мы хотим повторить опыты Кольпера, — добавил доктор Вайс.

«Ах, вон оно что», — подумал я. В тридцать шестом, когда был очередной «парад звезд», Кольпер пытался заснять на местности интерференционную картину — череду гравитационных максимумов и минимумов, которая предположительно должна была проявиться во время прохождения звездных дисков друг по другу. Увы, опыты успеха не принесли, зато сам профессор попал в незащищенном от радиации «ровере» под нейтронный ливень. Говорили, что он долго потом лечился.

Я напомнил об этом печальном факте.

— Старик сам виноват, — язвительно ответствовал доктор Томсон, — он бы еще в инвалидном кресле поехал! Но мы не настолько тупы, как ты думаешь. Воспользуемся машиной бронированной! Верно, Генрих? — он кинул взгляд на космолога.

— Разумеется, — кивнул тот.

Я спросил:

— Инженер Коротин тоже едет с вами?

Доктор Вайс немного помолчал:

— Вы должны знать, коллега, что правила запрещают оставлять на станции одного сотрудника.

— Жаль. Глеб Сергеевич наверняка умеет водить десантный танк.

— Ничуть не сомневаюсь, — ответил доктор Вайс. Его веснушчатое лицо, красное в лучах солнца, стало еще красней.

Доктор Томсон выпятил губу.

— «Геркулес» поведу я, — заявил он решительно. — Подумаешь, сложное дело!

Он вновь склонился над картой и, близоруко прищурившись, стал внимательно изучать маршрут экспедиции. Затем радостно прищелкнул пальцами:

— В Восточном хребте есть расщелина, там и проскочим! Ну что, — он посмотрел сквозь очки на доктора Вайса, — черчу трассу?

До того как прийти в Институт, американец участвовал в исследованиях какой-то отдаленной планетной системы. Свой значок косморазведчика он носил не без гордости.

— Я полагаюсь на ваш опыт, Джордж, — ответил патрон.

Когда гравифизик закончил работу и, откинувшись на спинку стула, вольготно скрестил ноги, я придвинул к себе карту. Это был увеличенный стереоснимок местности, снятой с низкой орбиты. Будучи «объемным», он давал вполне наглядное представление о маршруте экспедиции. Трасса, на которой были отмечены точки установки самописцев, проходила по плоскому лавовому дну котловины, затем пересекала относительно невысокий скальный массив, обозначенный на карте как Восточный хребет; последний участок пути — километров триста — пролегал по каменистой равнине, «морю». В общем-то, дорога была вполне сносной, если не считать горного перевала. Рассчитывать можно было только на мощность машины и на водительский опыт Томсона.

— Ох, не знаю, — сказал я, протягивая карту доктору Вайсу. Затем, повинуясь импульсу, спросил, понизив голос: — Может, пес с ними, с правилами? Возьмите с собой Коротина, а, доктор?

— Ну что вы такое говорите, коллега?

Я посмотрел на Томсона, глаза которого горели нездоровым исследовательским энтузиазмом.

— Тебе понятно, Джимми? — наставительно произнес он.

— Да, сэр, кабальеро, — сказал я. — Понятно.

— Хм. В таком случае займись своими делами.

«Вот так так! — сердито подумал я. — Первая трещина? Как быстро: каких-нибудь три месяца всего мы здесь вместе. Наверное, гравитационные бури так действуют…»

Дверь неожиданно открылась. На пороге стоял Сергеич — в легком скафандре, прозрачный спектролитовый шлем небрежно откинут за спину.

— Машина к поездке готова, — бесстрастно объявил он.

По часам, «Геркулес» мог все еще находиться в радиусе действия ультракоротких волн. Однако я едва не оглох, когда попытался выйти на связь с физиками. Сквозь надрывный, с резкими перепадами вой динамика слышался грозный рокот морского прибоя: всего несколько угловых градусов отделяли нейтронную звезду от плоскости восхода. Я выключил рацию и вышел из радиорубки. Так или иначе, оставалось ждать сигналов плазменной пушки.

По пути к себе я заглянул в обсерваторию и проверил, все ли там обесточено. Научная аппаратура на станции была столь преклонного возраста, что мы не рисковали держать приборы в дежурном режиме — перегревались изношенные блоки питания. Испытывать судьбу я не стал и сейчас. Занятый своими мыслями — все еще продолжал дуться на своих коллег, — я не заметил, как спустился по вышарканным трапам на жилую палубу. Оказавшись в каюте, я сел к столу и стал смотреть в иллюминатор — вниз, на лавовое поле. Минуты тянулись мучительно долго. Внезапно голубая линия разрезала небо от горизонта до зенита, и прошло несколько мгновений, прежде чем я сообразил: сигнал с горного перевала!

Ну, наконец-то! Доктор Томсон, похоже, не зря носит свой значок. Вскарабкались!

Теперь, когда напряжение спало, я почувствовал, что меня неодолимо клонит в сон. Сняв ботинки, я прилег на койку.

Перед тем как окончательно погрузиться в сладкое забытье, я подумал: «Надо будет сказать Сергеичу, что Коль-пер был женоненавистником».

Проснулся я скоро, неизвестно почему. Первой моей мыслью было: физики сейчас катят по «морю». Бледный свет фосфоресцирующего потолка озарял каюту. Все было холодным, белым и нечетким, словно смазанный снимок. Я слегка приподнялся на локте и моргнул ресницами от удивления — где я? Я лежал на корабельной койке в помещении с белоснежными стенами; изморозь пушистым слоем облепила сетевой экран и обстановку каюты. В полной тишине мне казалось, будто я слышу морозное потрескивание за стеной, хотя это было, конечно, совершенно невозможно.

Вскочив, я нажал выключатель, и каюту залил яркий свет. Морозное видение исчезло… Хотя не совсем: там, где лежала тень, снежно искрилось.

Мгновенно я осознал, что в таком беспомощном положении, как сейчас, еще никогда не был. Молнией пронеслась мысль: «Позвонить Сергеичу! Его каюта все-таки ближе к обсерватории; может, он успеет запустить детекторы…»

И тут мой взгляд