Серебряная Элита - Дани Франсис

содержимое. В пакете пожелтевший от времени конверт, надписанный всего одним словом.

Сердце подпрыгивает и колотится где-то в горле. Я сразу узнаю почерк Джима.

Рен

Меня охватывает нетерпение. Желание прочесть письмо немедленно так сильно, что я уже вытаскиваю конверт из пакета – но прежде, чем успеваю сломать печать, снаружи доносится приглушенный голос Ксавье:

– Эй, иди-ка сюда, помоги мне!

Черт! Нет, сейчас нельзя. Понятия не имею, что мог написать мне дядя Джим, и меньше всего хочу, чтобы, когда буду читать его последний привет, любопытный Ксавье заглядывал мне через плечо.

Складываю конверт, сую в карман и иду помочь Ксавье развести костер.

_______

Мы решаем остановиться здесь на ночь, хоть сейчас, должно быть, не больше двух часов пополудни. Обычно в это время начинает уходить свет. В самом деле, уже заметно темнеет и по краям поляны пляшут тени.

– Скоро здесь станет темно, как в погребе, – предупреждаю я Ксавье.

– В два часа дня?! – стонет он.

– Ага. Привыкай, дорогуша!

Мы только что пообедали вяленым мясом из его рюкзака и разогрели на костре банку супа. Костер Ксавье разжигал зажигалкой и теперь играет с ней – открывает и закрывает колпачок, рассеянно щелкает кнопкой и выпускает язычки оранжевого пламени.

– Почему здесь она работает, а там нет? – он кивает в сторону тумана, окружающего наше убежище со всех сторон.

– Не знаю. Это как-то связано с тем, как здесь преломляется свет.

– Ты действительно ни разу не проходила Черный Лес насквозь? Не выходила на другой стороне?

Я качаю головой:

– Мы приехали сюда, когда мне было пять лет. А когда уехали, было восемь. Джим ни за что не отпустил бы меня в таком возрасте гулять по лесу забавы ради.

– А сам-то он пробовал? Неужели ни разу не оставлял тебя здесь, а сам не уходил на разведку?

– Случалось. Дольше всего его не было… часов шестнадцать или около того.

Ксавье подсчитывает в уме:

– Если предположить, что ему удалось найти, где заканчивается эта жуткая чаща… значит, восемь часов пешего хода туда и восемь обратно, – он уныло потирает лоб. – Хочешь сказать, завтра нам переться через этот кошмар еще не меньше восьми часов?

– Самое меньшее. Может быть, даже придется заночевать в лесу.

– Охренеть!

– Зато сегодня будем спать под крышей, – замечаю я, стараясь его приободрить.

Он бросает взгляд на хижину:

– Чур, взрослая кровать моя!

– Ты не обалдел? Это вообще-то мой дом!

– А я гость. И делиться с тобой не буду.

– Да я и не предлагала, – ворчу я.

На самом деле ничего не имею против. «Детская кровать», как выразился бы Ксавье, меня вполне устраивает. Все равно я сплю свернувшись в клубок.

– Ладно, тогда я спать. Что скажешь? Выспимся как следует, чтобы набраться сил для завтрашнего перехода?

– Звучит неплохо. Иди, я тоже скоро лягу.

Ксавье настороженно оглядывает окрестности.

– А эти красные кугуары, или как их там, не явятся сюда ночью, чтобы перервать нам глотки?

– Могут, – отвечаю я, не желая подслащать ему пилюлю. – Но от огня большинство хищников предпочитает держаться подальше. Им не нравится дым. А на случай если огонь не поможет, положи винтовку к себе поближе.

– Спокойной ночи, Дарлингтон. Значит, выступаем утром. Или ночью? Я пока не понял, как здесь определять время.

Я с улыбкой провожаю его взглядом. Едва Ксавье исчезает в хижине, внутри у меня птицей взлетает радостное нетерпение.

Наконец-то я могу поговорить с Джимом!

Тело его пронзено десятком пуль, голос умолк навеки, сигнатура исчезла из моего сознания – но здесь и сейчас он ко мне вернется.

Выуживаю из кармана конверт, тщательно разглаживаю. Глубоко вздохнув, ломаю печать и разворачиваю письмо, написанное на тонкой, ветхой от старости бумаге. Чувства мои так сильны, что слова на миг расплываются перед глазами.

Сжимаю губы, сдерживая радость. Одного его почерка довольно, чтобы расплыться в широкой дурацкой улыбке. Чувствуя себя снова ребенком, я подтягиваю колени к груди и подношу письмо к глазам.

Рен!

Если ты это читаешь, скорее всего, меня нет в живых. Будь я жив, я был бы сейчас рядом с тобой – и ни за что не дал бы тебе прочесть это письмо.

Смех щекочет мне горло. Дядя Джим и на письме остается дядей Джимом!

Но если ты это читаешь, пташка, – пожалуйста, прочти очень внимательно. Здесь то, что тебе нужно знать.

Улыбка меркнет.

Скольжу глазами по строкам – и, кажется, умираю. Сердце бьется все слабее. Хватаю воздух ртом, но кислород едва попадает в легкие. Разум мой спотыкается на каждом слове. Приходится перечитать дважды – убедиться, что я все вижу и понимаю верно.

Зачем он мне об этом рассказал?!

На поляне тишина, лишь потрескивают дрова в костре да что-то нашептывает ветер. Бросаю взгляд на хижину, где спит Ксавье. Трясутся губы. Трясутся руки. Вся трясусь.

С усилием проталкивая воздух сквозь стиснутое горло, медленно комкаю письмо Джима в кулаке, скатываю в тугой шарик.

И швыряю в огонь.

Глава 55

Путь через Черный Лес занимает у нас еще два дня. Сорок восемь часов мы ругаемся и шипим друг на друга. Говорим о Кроссе и о том, как мне худо без него. И о Тайлер: Ксавье признается, что хорошо к ней относился, но не любил. Говорит, что вообще никогда ни в кого не влюблялся. Встречался много, а вот любви не было. И вообще предпочитает секс без последствий и без обязательств.

О Ксавье Форде я узнаю намного больше, чем хотела; и, когда в сотне ярдов от нас сквозь черный полог тумана начинает пробиваться свет, мы уже смотрим друг на друга как старые друзья.

– Дарлингтон, – кричит Ксавье, – мы это сделали!

Оба мы забываем, что рогатый медведь все еще может вылезти из чащи и сожрать нас живьем. Мы бросаемся бежать навстречу свету, выныриваем из тьмы – и видим перед собой нечто… невероятное.

Перед нами распахивается долина в горах – оазис тишины и спокойствия, залитый нежным утренним светом. По долине прокладывает себе путь кристально чистая река. Вдалеке высятся зубчатые горные пики. Немногие из них покрыты снегом, но вид у всех очень внушительный. Трава так свежа и зелена, как в это время обычно не бывает. На небе ни облачка. Чудный пейзаж!

– Сейчас свяжусь с нашими, – говорю я и, не теряя времени, вызываю Адриенну.

– Я здесь.

Она не скрывает своего потрясения.

– Ничего себе! Ты действительно