Системный рыбак 19 - Сергей Шиленко

за разом находя пустые пещеры. Оставить поиски одним ловчим значило ждать дальше. Объявить награду всему провалу значило получить верхового быстро, но, может статься, с переломанным хребтом.

— Пепел.

— Господин.

— Награда за верхового с копьём о пяти зубьях. Поднять. Объявить сегодня, на всех кольцах и на всех дворах. Брать живым.

Столп Пепла поднял голову.

— Живым, господин?

— Живым и целым, — сказал Варгот. — Хаша и Урма держи при себе. Они его видели и укажут.

Размера награды и кары он не назвал. Пепел разнесёт их по провалу сам, и выйдет страшнее, чем сказал бы Варгот.

Столп Жилы кашлянул над треснувшим желобом.

— Господин будет вечером в ямах?

Варгот посмотрел на остывшие желоба.

— Буду, — сказал он. — Мне нужно посмотреть, как кого-нибудь раздавят.

* * *

— Гляди, ужин сам пришёл на бойню!

— Ужин подаётся на стол, — сказал я, не сбавляя шага. — А ты, судя по всему, завтрак. Тебя-то кто сюда принёс?

Хохот, поднявшийся было надо мной, свернул на крикуна и накрыл его с головой. Крикун набрал воздуха, посмотрел по сторонам и сдулся, как воздушный шарик.

Я поднял глаза и про него забыл.

Малую яму нижнего кольца я видел: круг земли, костяной барьер по пояс, два десятка орущих рож над ним. Эта начиналась там, где кончалась улица, и уходила вниз исполинской воронкой. Ряд за рядом, кольцо за кольцом, камень, срезанный уступами, и на уступах уже сидели. Внизу, на дне воронки, лежал круг песка, и песок светился рыжим от огней в корзинах. От песка до первого ряда поднималась стена в три роста, а поверх неё шла решётка из металла жилы.

У входа ревели ездовые твари. Двухвостые, в костяных пластинах на лбу, под расписными попонами с гербами родов. Служки держали их за морды и разводили подальше друг от друга.

— Двадцать к одному против повара! — орал учётчик ям поверх давки у стойки. — Двадцать к одному! Кто на повара? На повара ставьте, не стесняйтесь, кормить он уже никого не будет!

Давка у стойки шла в три слоя. Я встал в хвост и начал продвигаться.

Шарг стоял у самой стойки, выложив брюхо поперёк очереди, и при виде меня быстро убрал за спину свежую бирку.

— Рамзи! — обрадовался он слишком громко. — А я тут… стою.

— Вижу. Что на бирке?

— Пластинка на тебя, — сказал Шарг с достоинством. — На память. И десяток на Дагра. Чтоб не разориться.

Пластинка на память. Трогательно.

Я вытряхнул кошель в ладонь и перебрал пластинки. Двести семьдесят. Всё, что принёс мне зал у третьего подъёмника, от первого вечера до вчерашнего.

Двадцать к одному. Двести семьдесят превращались в пять тысяч четыреста.

На себя я ставил впервые в двух жизнях, и второго такого вечера мне никто не устроит. Пять тысяч за собственную жизнь выглядели жидко. Тысяча давала двадцать тысяч.

Не хватало семисот тридцати.

— Шарг. Дай в долг семьсот тридцать.

Шарг перестал улыбаться.

— Ты вообще в своём уме? — он наклонился ко мне, и от него пахнуло вчерашним потом. — Ты сегодня умрёшь. Знаешь, сколько принесёт мне мёртвый повар? Ни пластинки! Я уже повара теряю, а ты хочешь, чтобы я вдобавок семь сотен в песок высыпал?

Значит, в победу он не верит ни на пластинку. Уговаривать его бесполезно, Шарг считает только свою выгоду.

— Верну вдвое, — сказал я. — Тысячу четыреста шестьдесят. Из двадцати тысяч.

— Из каких двадцати тысяч⁈

— Из тех, что лежат в кассе и ждут моей победы.

Очередь развернулась к нам целиком.

— Дай ему, брюхо! — крикнули сзади. — Он тебе с того света вернёт!

— Повар, займи у Дагра! Он всё равно вечером всё твоё заберёт, пусть вперёд отдаст!

— Хорошая мысль, — согласился я. — Заодно и посуду ему вручу, раз он вечером в хозяева метит.

Очередь загоготала. Вот только Шарг не гоготал. Он сопел, и под сопением шла работа его мозгов.

— Мёртвый не платит, — выговорил он наконец. — Ни вдвое, ни втрое. Ни пластинки не дам, хоть на колени тут встань.

Вот оно. Обещания ему мало: вдвое бывает только с живого. Ему нужно получить своё и с мёртвого.

— Тогда возьми залог, — сказал я. — Рецепт «Поцелуя Бездны». Весь, от сырья до последней капли кислого. Не верну долг — он твой.

Шарг открыл рот.

Соус, который он мне запретил продавать на сторону. Соус, за которым к нему ходит рудничный со спутником и добавки которого потребовал владыка. Он держал его в своём зале только потому, что держал меня.

— Так ты… — начал Шарг.

— Плашку! — рявкнул учётчик, не дожидаясь ответа Шарга. — Руку сюда.

На стойку шлёпнулась плашка. Тёмная, с мою ладонь, гладкая, как речной камень на отмели. Перед нами с такой же возился забойщик: брал ставку в долг под какое-то своё добро, прижимал ладонь и жмурился от усердия.

Я положил ладонь сверху.

— Струйку силы, — буркнул учётчик. — Ровно. И держи в голове то, что пишешь. Отвлечёшься — запишется и то, на что отвлёкся.

Я пустил в плашку тонкую нить из Первого моря и провёл по ней в памяти весь соус, от корня над туманом Пасти до той минуты, когда снял котелок с огня.

По плашке от края к краю медленно поползла мелкая рябь.

Силу приходилось подавать тонкой непрерывной струйкой в такт дыханию. Практик первой ступени такую не удержит: у него сила идёт толчками. Значит, пишут этим со второй, не раньше.

А если так пишут долг забойщика у ворот ям, то техники пишут этим и подавно. Вот куда делись свитки. Месяц я ходил по рынкам Красных, не встретил ни одного свитка и списывал это на бедность. Над свитком рука дрогнет, чернила расплывутся. Прочтёт его любой грамотный. Тёмная плашка хранит образ таким, каким его вложили, а открывается только тому, кто пустит в неё силу.

Запомню. И куплю себе такую, как только будет на что.

Рябь дошла до дальнего края и погасла. Зеваки тянули шеи. Смотреть было не на что: лежала гладкая тёмная плашка.

Учётчик сунул плашку в кожаный конверт, затянул шнур, прижал к узлу печать ям и убрал конверт под стойку.

— Вскроем, если повар не выйдет с песка. Или если выйдет и не вернёт долг,