Системный рыбак 19 - Сергей Шиленко

— он глянул на Шарга. — Сыпь.

Шарг высыпал семьсот тридцать, и каждую пластинку отдирал от себя с кряхтением. Я высыпал рядом свои двести семьдесят.

Тысяча на повара.

Учётчик вырезал на костяной бирке сумму, пробил метку кассы и толкнул мне через стойку.

— Двадцать тысяч, — сказал он. — Если выйдешь.

Очередь взвыла от восторга.

— Повар купил себе похороны получше!

— С музыкой!

— С музыкой и с девочками, — согласился я. — Вы приходите, место будет.

Шарг смотрел на свою бирку, потом на стойку, под которой лежал конверт, и до него доходило.

— Я ведь даже не знаю, что в нём, — сказал он тоскливо.

— Узнаешь. Над моим телом, — я спрятал бирку в нагрудный карман передника, рядом с креманкой. — Так что не торопись.

Шарг посопел и впервые за всё знакомство сказал мне то, чего я от него не ждал:

— Ты это… выходи.

Очередь сзади зашевелилась, и в неё, толкаясь, протиснулись трое. Долговязый Дрыг. Круглый Бурк. За ними, прижимаясь к стойке боком, Шмыг. Все трое красные до затылков, глаза в пол. Шмыг что-то сжимал в кулаке.

Шарг обрадовался.

— О! Правильно, ребята! Ставьте на надзирателя! Хоть кто-то с кухни заработает!

Учётчик уже тянулся к строке Дагра.

Зла на них у меня не было. Полпластинки для поварёнка — это день у котла и ночь в бараке на двенадцать коек.

— Ставьте на Дагра, — сказал я. — Серьёзно. На меня двадцать к одному ставят только дураки, а на Дагра — верняк.

Шмыг разжал кулак и выложил на стойку три половинки пластинок, одну к другой, рядком. И сказал в пол:

— На повара.

— На повара, — повторил Бурк громче.

Учётчик занёс палец над табличкой и не опустил.

— Из Пасти никто не возвращается, — выговорил Дрыг медленно, как он всё выговаривает. — А он оттуда корзину перца приволок. Такого песком не засыпать.

— И котёл он мне до дыр так и не дотёр, — добавил Бурк, глядя куда-то мимо меня. — Значит, живому повару в нём ещё варить.

Я открыл рот и тут же закрыл.

Учётчик хмыкнул, сгрёб три половинки в ящик и вырезал на бирке «повар». Бирку он сунул Шмыгу, и тот вцепился в неё обеими руками.

Слов у меня так и не нашлось. Я положил ладонь Бурку на плечо и кивнул Шмыгу. Шмыг наконец поднял глаза от пола, а Дрыг вытер нос рукавом и отвернулся.

Шарг уткнулся в свою бирку. Учётчик на этот раз не засмеялся.

Лира стояла в двух шагах, скрестив руки, в своём мороке стройной Красной красотки. С той ночи в кладовке она не сказала мне ни слова: ни вечером, ни утром, когда молча поставила передо мной миску мяса.

Теперь заговорила. Тихо, так, чтобы слышал только я.

— Тысяча, — она смотрела не на меня, а на стойку. — На что ты поставил тысячу, Рамзи? На свечку на одну секунду?

— Свечка подросла, — сказал я.

— Насколько?

— Увидишь с трибуны.

Она ничего больше не спросила и ставить не пошла, ни на меня, ни на Дагра.

Учётчик уже отвернулся к следующему и бросил мне через плечо, не оборачиваясь:

— И это. Правило ям. Найдут у бойца на досмотре снадобье — бой проигран, все ставки на него уходят в кассу. Попусту не носи.

Про запрет я знал. Флакончики у входа я уже видел.

Только теперь креманка в кармане передника весила тысячу пластинок, заложенный Шаргу рецепт и три поварские половинки, которые Шмыг нёс сюда в кулаке.

Внизу, на дне воронки, ударил гонг. Глухо и длинно, и трибуны отозвались сверху вниз, волной.

— Бойцов к спуску! — заорали от решёток.

Я тронул петлю узла на креманке и пошёл.

Проход под трибунами был низкий и тесный, в два плеча шириной. Сверху, через камень, катился рёв, оттуда же сыпалась пыль. Внизу проход кончался решёткой, а за решёткой лежал освещённый круг песка.

Здесь не орал никто. Бойцы стояли вдоль стены и ждали досмотра молча.

Страж у спуска вытряхнул на камни сумку того, кто шёл передо мной. Выкатились четыре флакончика. Страж поднёс каждый к носу, обнюхал и поставил в рядок у ноги, а потом накрыл рядок лапой и надавил. Хрустнуло. Из-под лапы потекло тёмное, запахло травяной горечью.

Боец ничего не сказал и ушёл в боковой проход, к выходу. Его бой закончился, не начавшись.

Я посмотрел на арену поверх плеча стража. Снизу яма была совсем другая. Трибуны уходили вверх, и свет шёл оттуда, а не отсюда. Песок за прутьями жил сам по себе: вспухал мелкими гребнями, вёл их шага на два и ронял.

На меня этот песок сегодня ляжет целиком.

— Карман, — сказал страж.

Он был шире Шарга и выше меня на полторы головы, и под лапой у него ещё хрустело стекло, когда он потянул когти к моему переднику.

Креманку я достал раньше, чем когти дошли до кармана. Размотал полотенце, дёрнул петлю, бечёвка сошла двумя витками, тряпица откинулась. Я поставил мисочку на камень между нами, донышком вниз, открытой.

— Соус, — сказал я. — К мясу.

Страж взял креманку в два когтя, поднял к морде и втянул воздух. Морда у него собралась складками.

— Снадобье. На песок нельзя.

Лапа легла поперёк прохода, между мной и песком.

Найдут у бойца на досмотре снадобье — бой проигран, все ставки на него уходят в кассу.

Тысяча пластинок, заложенный рецепт и три половинки Шмыга. Всё это сейчас висело в двух когтях стража.

Ну конечно. Тёмное, густое, в мисочке, пахнет резко. По его опыту такое нюхают и давят.

Словами тут ничего не докажешь. Такое доказывают на вкус.

— Это огневик, южные коренья и уваренный клубень, — сказал я. — Жжётся сильно, к силе отношения не имеет. Попробуй.

— Чего?

— Попробуй, — повторил я спокойно. — Коготь макни. Если это снадобье, ты это поймёшь сразу. А если еда, вернёшь мисочку и уберёшь лапу.

Страж посмотрел на меня, на креманку, на бойцов у стены. Бойцы смотрели на него.

Он макнул коготь и облизал его.

Секунды полторы ничего не происходило. Потом страж распахнул пасть, втянул воздух, и его согнуло.

Кашлял он долго и с чувством. Из глаз текло,