Системный рыбак 19 - Сергей Шиленко

торговцев жареным мясом. У него есть зал, три стола и тряпка на поясе. Отнимите у него кухню, и что останется?

Трибуны подсказали, что останется, и подсказали дружно.

Давление легло мне на плечи, как в зале у жаровен, только здесь Дагр не сдерживался. Горло сжало, во рту стало сухо и горько от пыли. «Наживка Терпения» сняла ровно половину тяжести, как в тот вечер.

Вторая половина осталась и гнула меня к песку.

Середина второй ступени против пика третьей. Полторы ступени разницы, и они уже стоят у меня на плечах, а бой ещё не начался.

Значит, начинать надо не с боя.

— Дагр, — сказал я.

Он договаривал что-то про тряпку и не обернулся.

— Дагр! — я повысил голос, и крик хорошо раскатился под решёткой. — Ты посмотри на себя. Пик третьей ступени. Четыре Столпа в городе, и ты один из них. И ты собрал весь город, чтобы при всех убить того, кто младше тебя на полторы ступени.

Трибуны притихали кольцо за кольцом.

— Нашёл чем хвастаться, — сказал я. — Повар. Середина второй.

Дагр повернулся. Усмешка у него осталась, но из неё ушла вся лень.

— Чтобы прихлопнуть такую муху, — сказал он негромко, но услышали все, — мне хватит десятой доли силы.

Ну наконец-то.

Я засмеялся. Громко, от души, и мой смех над песком услышали тоже.

— Да? И кого ты тут обманываешь? — я обвёл воронку рукой. — Вот эти десять тысяч? Ты меня раздавишь полной силой, а потом скажешь, что вложил десятую. Кто здесь проверит? Кто у тебя тут проверяльщик, Дагр? Песок?

Тишина пошла вверх по кольцам.

Дагр молчал. Взгляд его ушёл от меня к рядам, к высокому месту и вернулся ко мне. Где-то наверху в этой тишине отчётливо хмыкнули.

— Проверяльщик, — сказал Дагр.

Он поднял руку, и над его ладонью воздух разошёлся. Из ничего в ладонь легла полоса металла жилы, в локоть длиной, тёмная, тяжёлая. На большом пальце у него тускло блеснуло кольцо.

Перстень-хранилище. Отметил и забыл.

Всего полос было девять. Выходя одна за другой, они ложились ему на предплечье. По каждой тянулся ряд рун, знак к знаку: десять штук, демоническое письмо, каждая величиной с ноготь.

— Девять полос, — объявил Дагр на всю яму. — На каждой десять рун. Одна руна забирает сотую часть моей силы. Одна полоса — десятую. Девять полос запрут девять десятых. Со мной останется одна.

Он опустил первую полосу на запястье, и металл сам пошёл по руке, обвился и защёлкнулся браслетом. Десять рун на нём вспыхнули разом, тускло-золотым.

Давление на мои плечи дрогнуло и ослабло.

Второй браслет. Третий. Руны вспыхивали десятками, браслет за браслетом, от кисти к локтю, и металл сам полз по его рукам, виток за витком.

На четвёртом пламя в корзинах у решётки выпрямилось и перестало приседать.

На шестом я вдохнул полной грудью, впервые с того момента, как сошёл на песок.

На девятом Дагр свёл руки, и все девяносто рун загорелись разом и больше не мигали. Горели они жадно, фитилём, дотянувшимся до масла.

Воронка взорвалась.

Трибуны орали и топали по камню так, что в корзинах подпрыгивали угли, и сквозь рёв пробивалось:

— Сам на себя надел! Сам!

— Девять десятых ради повара с тряпкой!

Пусть орут.

Где-то в верхних кольцах уже спорили о раскладах, и сквозь рёв пробивалось «двадцать к одному» и «брюхо, беги меняй». Касса ям, конечно, никому ничего менять не станет: ставки закрыты гонгом.

А Дагр стоял в двух шагах от решётки и ждал, пока воронка его дохвалит. Он получил своё: весь город видел, что Столп Песка слова на ветер не бросает.

И весь город видел, как он надел на себя девять браслетов, потому что повар задал ему вопрос.

Девять десятых. Плечам легко, дыхание своё, и против меня теперь одна десятая от пика третьей ступени.

С одной десятой уже можно драться.

Быстрее меня он остался и на десятой, и песок под ногами по-прежнему его. А у меня Первое море на хлысты, Второе на крайний случай и больше ни одного приёма, который можно показать при владыке. Начнём с того, что есть.

Я вытянул из ладони Нить.

Она пошла серебряным волосом, и я её тут же придержал.

Серебро. Людская сила, в лапе Красного, на глазах у владыки и его ловчих. Огонь, песок, кровь здесь растят сколько угодно. Серебра я в этом городе не видел ни разу.

Кровь, значит.

Только багровой силы во Втором море на рывок, от силы на два. Хлыст на ней не продержится. А серебро форму держит, но выдаёт.

Масло с водой не смешиваются, пока не вобьёшь одно в другое тонкой струйкой.

Тонкой непрерывной струйкой в такт дыханию. Как у стойки, над плашкой.

Я пустил из Второго моря самую малость и повёл по Нити снаружи. Багровое легло на серебро плёнкой, как глазурь на нож. Из ладони вышел жгут толщиной с палец и длиной шагов в шесть. Только не тёмно-красный, как песок Дагра, а бледный, розоватый: серебро просвечивало сквозь тонкую кровь.

Получилось. Некрасиво, зато работало.

Пламя я держал в узде, глубоко, и жгут вышел чистым: ни фиолетовой прожилки, ни жара рядом с кожей. Первое море отдало первый глоток, Второе — каплю.

С ближних рядов заржали.

— Гляди, кровь-то у повара! Розовая!

— Жидкая, как помои! Такую и песок пить побрезгует!

— Труп, — уверенно сказал кто-то над самой решёткой. — Со светлой кровью на Столпа не выходят.

Пусть. Чем жиже моя кровь в их глазах, тем дольше никто не станет присматриваться, что у неё внутри.

Хлыст свистнул и пошёл Дагру поперёк груди.

Дагр качнул корпусом, пропуская жгут мимо, и тут я повёл кончик волей. Хлыст изогнулся в полёте, нырнул под его руку и зашёл с другого угла, в рёбра.

Дагр отклонился ещё на палец, и жгут прошёл впустую.

— Кровяной хлыст, — сказал он с интересом. — Жиденький, повар.

Он посмеялся и поднялся в воздух.

Просто поднялся и встал в двух ростах над песком. Под стопами пустота, руки опущены вдоль тела, и песок под ним даже не шевельнулся.

Я вытянул из второй ладони второй жгут и расщепил его у основания на два.

Три хлыста разошлись и ударили с трёх сторон сразу: два понизу, по ногам, третий сверху, по дуге.

Дагр