Место под солнцем - Полина Дашкова

– Почему ты не рассказала ничего следователю?

– Во-первых, звонки прекратились. Во всяком случае, ужесутки она не звонила. – Катя поднялась с пола и направилась в ванную. –Во-вторых, мне не хочется, чтобы кто-то рылся в нашем семейном грязном белье.В-третьих… – Катя не договорила и закрылась в ванной.

Ей меньше всего хотелось сейчас обсуждать эту неизвестнуюзлобную идиотку с ее телефонными гадостями. Конечно, Жанночка отчасти права. Уубийцы была возможность выстрелить на несколько секунд раньше, когда они шли сГлебом к подъезду. Они ведь просто шли рядом. Если он метил в Глеба, логичнейбыло бы… «Стоп, – сказала себе Катя, – я не буду лезть в это. Логика убийцыменя не интересует. Слишком больно сейчас об этом думать, прокручивать в головетот жуткий момент, звук выстрела и как мы шли через двор, от машины к подъезду…Нет, хватит. И следователю я ничего не буду рассказывать. Это обязательнодойдет до журналистов, они ухватятся. Такой лакомый кусок семейного дерьма, даеще с мистическим душком. Ведь дело не только в этих дурацких звонках…»

Катя вылезла из душа, закуталась в теплый халат. Из кухнивкусно пахло свежесмолотым кофе. Хорошо, что Жанночка поживет здесь немного. Сней спокойней и уютней.

– Ешь, – Жанночка протянула ей горячий бутерброд с сыром,сверху тонкий ломтик малосольного огурца, прозрачный кружок редиски и листикпетрушки.

Она не могла просто положить кусок сыра на кусок хлеба.Приготовление любой еды, даже примитивного бутерброда, было для нее высокимискусством.

– Окно закрыть? – спросила Жанночка и поставила перед Катейстаканчик вишневого йогурта. – Ты дрожишь. Тебя знобит, что ли?

Катю действительно знобило. Она сидела съежившись, рукистали опять ледяными. У нее было низкое давление, руки и ноги всегда холодные,даже когда тепло. А в последние два дня ее постоянно бил озноб, она согреваласьтолько у балетного станка или под горячим душем.

– Закрой, – кивнула Катя, – и сядь, поешь. Не суетись.

Машинально спрятав руки в глубокие карманы халата, онанащупала в одном из них что-то мягкое и вытащила.

Это был лифчик. Обыкновенный белый женский лифчик, дешевый,простой, без всяких кружев и бантиков, явно не новый, ношеный. Взяв брезгливо,двумя пальцами, предмет чужого туалета, Катя поморщилась.

– О Господи, – выдохнула Жанночка, – подожди, не выбрасывай.

– Что, тоже следователю показать? В мешочек положить какулику? – нервно усмехнулась Катя.

– А ты уверена, что это не твой? – осторожно спросилаЖанночка.

– Я такие в жизни не носила, к тому же он размера на двабольше… – Катя встала, открыла шкаф под раковиной, бросила находку в помойноеведро и отправилась в ванную, мыть руки.

– На тебе халат Глеба, – прошептала Жанночка ей вслед.

– Крестовская! Выйди из класса! И чтобы завтра с родителями!

– А в чем дело? – Маргоша смерила учительницу математикинадменным насмешливым взглядом.

– Вон, я сказала! – Голос учительницы сорвался до визга.

Маргоша повела плечами, не спеша поднялась и очень медленно,плавной походкой манекенщицы направилась к двери. Класс молчал. Математичкапровожала худенькую длинноногую девочку в слишком короткой форме, со слишкомкрасивыми огненно-рыжими волосами ненавидящим взглядом.

Маргоша небрежно толкнула дверь ногой. Она старалась ничегоне задеть руками. Тонкие пальцы были напряженно растопырены. На длинных ногтяхеще не высох свежий бледно-розовый лак. Остановившись в проеме двери, онаоглянулась, сверкнула яркой зеленью глаз и громко, нараспев произнесла:

– «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей».Пушкин. «Евгений Онегин».

Соседка по парте Оля Гуськова, опомнившись, быстро завинтилабутылочку дешевого польского лака, спрятала в карман своего черного фартука.Сама она ногтей никогда не красила и об их красе не думала. Она знала, чтоМаргоша стащила лак у своей матери. Если сейчас математичка отнимет бутылочку,то Маргоше потом ужасно попадет. А так – она потихоньку положит на место, и всеобойдется. Маргошина мать ничего не узнает. А в школу придет отец. Он тихий иМаргошу никогда не ругает.

Дверь сильно хлопнула. Маргоша изящно лягнула ее ногойснаружи. Математичка про лак забыла. Несколько секунд она стояла с открытымртом. Лицо ее медленно багровело. Она забыла не только про лак, но и про урок,про класс, который замер и жадно ждал, что будет дальше.

А дальше учительница бросилась вслед за четырнадцатилетнейнахалкой, догнала ее, схватила за бретельку фартука и потащила к директору.Дешевая рыхлая ткань треснула, бретелька с мясом оторвалась от пояска., –Интересно, кто будет платить за испорченную школьную форму? – задумчиво, как быразмышляя вслух, произнесла Маргоша.

Директор, молодой, но уже лысеющий мужчина, долго успокаивалпыхтящую учительницу, налил воды из графина. Она пила жадно, и золотые зубыпостукивали о тонкий край стакана.

Директор был человеком новой формации, в школу пришелнедавно, долго задерживаться не собирался. Он не одобрял старые варварскиеметоды воспитания и постоянно конфликтовал с учительским коллективом.

– Она ведет себя вызывающе! – кричала шестидесятилетняяматематичка. – Она срывает уроки! Красит ногти не стесняясь, когда я объясняюновый материал! Она красит ресницы в четырнадцать лет! Она развращает других!

– Ресницы я не крашу. У меня они от природы такие, –спокойно произнесла Маргоша, – и никого я не развращаю. Просто вы, ЗинаидаДмитриевна, плохо относитесь к девочкам. Особенно к красивым. Да, нехорошокрасить ногти на уроке. В этом я с вами согласна, вину свою признаю полностью.Извините. Но в остальном вы не правы.

– Замолчи, дрянь такая! Выйди вон! – Учительница крикнулатак громко, что сорвала голос, хрипло закашлялась.

– Да, Крестовская, – поморщился директор, – выйди и подождив коридоре.

– Таких надо гнать из школы! – сипло зашептала учительница,когда за девочкой закрылась дверь. – Совсем распустились! Озверели! Никакогоуважения.

– Ну, уважение надо заслужить, – медленно проговорилдиректор, – и нельзя так кричать на детей. Да, девочка ведет себя нескольковызывающе, но вы сами провоцируете, унижаете ее. У них сейчас сложныйпереходный возраст, нельзя об этом забывать. Вам, кстати, сколько до пенсииосталось?

Учительница опять покраснела, потом побледнела. Ей нискольконе осталось до пенсии, уже пора было. А на пенсию разве проживешь? И школа этав двух шагах от дома. О Господи, что за времена!