О лошадях и людях - Кристи Кэшман

которая уходит за большую сумму. За великолепного бело-бурого пейнтхорса[8] отдают пятьдесят тысяч долларов – я даже представить себе не могу такую сумму, хотя умом понимаю, что это тысяча купюр по пятьдесят. Такие деньжищи явно не поместятся в мой тайник за парусником.

Большинство лошадей на аукционе – дорогие, чистопородные, о покупке которых мама с папой и мечтать не могли. Они всегда искали неограненные алмазы или, как их называла мама, недорослей. Дальше идет роскошная серая кобыла с жеребенком, который следует за матерью по манежу, словно привязанный невидимой веревкой. Его крошечная голова мотается вверх-вниз. Люди смеются, когда он слегка взбрыкивает, чтобы показать себя. Война ставок заканчивается на тридцати пяти тысячах.

Когда все дорогие лоты распроданы, приходит черед лошадей с тяжелым прошлым. Некоторые из них выглядят так, словно никогда и не видели конюшни. Годовичков, еще с детскими шкурками, усыпанными репьями, похоже, просто согнали на ранчо, погрузили в фургон для перевозки скота и отправили сюда, наверное совсем без дрессировки. Но на аукционе за них разворачивается борьба. Даже лошади, которые прихрамывают или кажутся староватыми, продаются намного дороже обычного. Кажется, возможность показать себя заботит хозяев ранчо больше самих лошадей. Таблички с номерами взлетают и ныряют весь день, словно головы сусликов.

Пока аукционист сыплет именами и числами, я сижу на краю кресла и снова высматриваю в толпе Уэса. Я все время поглядываю на вход, но его не видно. Мужчина справа от меня толкает меня локтем в бок.

– Гляди, они добрались до самого дна бочки. Послушаем, как аукционист будет нахваливать этого… – Он складывает ладони рупором возле рта: – А вот и лопоухое, длинношеее, тощее, лохматое, никчемное недоразумение, считающее себя лошадью!

– Дамы и господа! – объявляет аукционист. – Этому парню просто нужен хороший дом. Кто начнет торги с четырехсот пятидесяти?

Публика смеется, неловко ерзая в креслах.

– Четыре сотни?

Обычные крики и разговоры затихают. Высокий мужчина с остатками шевелюры на голове и таким лицом, словно у него несварение, выводит на манеж хилого рыжего коня с впалыми глазами и тусклой шерстью.

– Ты что, начал откапывать лошадей из могильников, Итан? – кричит мой сосед.

Все смеются. Какая-то женщина качает головой.

– Пристрели его! Хотя бы из жалости! – орет человек с другой стороны манежа.

– Зачем тратить на него время?

– Такой годится только на собачий корм!

Теперь уже на всех трибунах хохочут и качают головами. Представитель мясокомбината хватается за табличку. Мне не хочется видеть, что будет с этим несчастным конем. Я решаю, что самое время размять ноги и немного перекусить, пока на торги не выставят Дара, поэтому встаю с места, мечтая о карамельных яблоках и пончиках с корицей. И тут все вокруг вдруг затихает, словно кто-то закрыл мне уши ладонями. Я не слышу ничего – ни жеребца, роющего копытами землю на манеже, ни соседа, широко разинувшего рот от хохота.

А потом я слышу их. Налетающие волны их дыхания, ритмичный стук копыт. Даже сквозь дымку поднимаемой ими пыли я могу разглядеть масти: рыжие, серые, пегие. Табун обегает манеж по кругу и уносится прочь через ворота ипподрома.

Все, кроме одного. Вороного.

Похоже, никто не замечает диких лошадей, кроме меня. Я смотрю, как вороной бежит позади рядов по ту сторону ипподрома. Теряю его из виду, нахожу снова. Разглядеть его мне мешают металлические прутья и поручни, словно он сложен из элементов головоломки. Я вижу огоньки в глазах коня, блеск колышущейся гривы и хвоста. Вороной пробегает так близко от некоторых участников аукциона, что они могут почувствовать его дыхание, а потом бросается на человека, стоящего у него на пути. Тот выглядит так, словно на него внезапно налетел порыв ветра. Конь проносится галопом прямо сквозь него. Огромная стетсоновская шляпа падает на землю, но человек просто поднимает ее и продолжает идти, словно ничего странного не произошло.

Когда вороной показывается во всей красе, я замираю. Он смотрит прямо на меня, встает на дыбы и бьет передними копытами в воздухе. Его хвост струится до самой земли. Поднявшись на задние ноги, жеребец почти достает до потолка. Он встряхивает головой, бьет копытами о землю и становится в центре манежа, рядом с печальным обессиленным конем, продажу которого на мясо я не хотела видеть. Вороной остается на месте, даже когда молчание прерывается и звуки снова начинают совпадать с движениями вокруг, даже когда я снова начинаю осознавать окружающий меня мир и слышу тихое ржание печального доходяги.

Аукционист откашливается.

– Да, этот конь определенно знавал лучшие времена. Но у него неплохая родословная. Его отец – Великолепный Смельчак…

«Великолепный Смельчак, – думаю я. – Вот это совпадение. Как и у Дара».

– Заканчивай уже, ради бога! – кричит кто-то с другой стороны манежа. – Мы не собираемся сидеть здесь целый день!

Толпа теряет интерес. Кто-то листает программы, кто-то встает, чтобы размяться или сходить за напитками. Вороной конь по-прежнему смотрит прямо на меня.

– В шесть лет он выиграл «Одинокую звезду» и Фэйр-Хилл, – продолжает аукционист. – И участвовал в гонке Блэк-Элк.

Черт! Черт! Черт!

Публика смеется, решив, что он шутит, но я будто резко проснулась. Вороной снова встает на дыбы. Но прежде чем метнуться прочь за ворота и унестись к далекому табуну, он останавливается и смотрит на меня. Я киваю ему в знак благодарности. Без его помощи я бы ушла есть пончик с корицей и так и не узнала бы правды. Этот печальный, изможденный конь с запавшими глазами и тусклой шерстью, которого вот-вот продадут на мясо… и есть Дар!

– Здесь! Здесь!

Я вскакиваю, размахивая табличкой так высоко, как могу, но какая-то толстуха в джинсах встает прямо передо мной и начинает потягиваться, закрывая меня от аукциониста. Тот решает, что предложений нет, и повышает голос, пытаясь вновь заинтересовать толпу.

– Что скажете, друзья? Из него получится неплохой конь для поездок по труднодоступным местам, отличный товарищ. Триста пятьдесят? Кто-нибудь готов дать триста пятьдесят?

Я размахиваю табличкой, но он все еще меня не замечает. Тут свою табличку поднимает один из мясников.

– Есть триста пятьдесят! Кто-нибудь предложит четыреста?

Другой человек поднимает табличку.

– Четыреста пятьдесят, кто-нибудь?

Я бросаюсь вперед, не обращая внимания на чужие ноги, банки и стаканчики с табачной слюной, чтобы выбраться в проход, и высоко поднимаю табличку. Наконец-то ведущий замечает меня.

– Четыреста пятьдесят! Кто даст пять сотен?

Меня охватывает страх. Пятьсот – это максимум, что я могу предложить.

– Есть четыреста пятьдесят! Мне нужно пятьсот!

Я снова поднимаю табличку.

– Пятьсот! – Аукционист смотрит на меня и кричит в микрофон: – Пятьсот пятьдесят, друзья! Кто-нибудь предложит пятьсот пятьдесят?

Больше никто не поднимает табличек. Это в самом деле вот-вот случится. Я куплю Дара за пятьсот. И тут аукционист смотрит высоко в задние ряды. Коренастый мужчина в огромной ковбойской шляпе поднимает свой номер.

– Черт! – выпаливаю я вслух и