Путешественник - Е. Юань

верить хроникам малыша „Солнца“, Он бесславно пал еще на закате Второй Эпохи! Нас разделяет пропасть в несколько эпох, пара-тройка тысячелетий, а мне стоило лишь мельком бросить взгляд в прошлое, как меня едва не размазало тонким слоем! Не укрывай меня барьер серого тумана, я бы намертво склеил ласты прямо там… Что за чудовищная, немыслимая мощь кроется в этом отпечатке?»

«Впрочем, прямое сравнение тут неуместно. Урон всё же оказался чуть слабее, чем от „Солнца“, но ведь один из Них давно обратился в прах, а второй до сих пор живее всех живых. Волей-неволей закрадывается еретическая мысль: а не были ли древние боги на порядок сильнее нынешней ортодоксальной братии?..»

Потратив добрую минуту на то, чтобы вынырнуть из пучины фантомной агонии, Клейн вновь перевел тяжелый взгляд на «Дневник путешествий Гросселя». Легонько постукивая пальцами по изъеденному патиной краю длинного стола, он беззвучно пробормотал:

«Выходит, „автор“ этого чтива — сам „Дракон Воображения“ Ангелвед?»

«Книга, вышедшая из-под когтей древнего бога, способная сама ткать свой сюжет и вершить чужие судьбы?»

«И ради какой великой цели Он ее сотворил? В тот миг, когда манускрипт обрел плоть, „Дракон Воображения“ явно еще не столкнулся с Древним богом Солнца и пребывал в зените своего могущества. В конце концов, чтобы перекочевать из „Города Чудес“ Ливишида во „Двор Короля Гигантов“, книге потребовалась уйма времени. Да и тот факт, что Гросселя затянуло на страницы, красноречиво вопит о том, что Король Гигантов тогда еще благополучно коптил небо.»

«Может, это была просто божественная шутка? Забава от вселенской скуки? А что, если „Дракон Воображения“ заглянул за кромку грядущего и специально сотворил этот артефакт, чтобы оставить себе или всей драконьей расе лазейку для триумфального воскрешения? Вот только Он фатально просчитался, недооценив чудовищную, всесокрушающую мощь Древнего бога Солнца. Пал так окончательно и бесповоротно, что эта книжонка тысячелетиями пылилась без дела, лишь по слепому инстинкту засасывая в себя зевак и прокручивая заложенный сценарий?»

Вихрь гипотез пронесся в голове Клейна, однако выстроить из них железобетонную теорию не представлялось возможным. Парню оставалось лишь смириться и приберечь препарирование книжного мира на потом, чтобы дюйм за дюймом выудить оттуда все сокрытые зацепки.

«Зато теперь я смело могу нырять в этот роман прямо отсюда, в форме эфирного духа. Чуть запахнет жареным — катапультируюсь обратно в мгновение ока… Да, займусь этим, как только распрощаюсь с Эдвиной и Андерсоном. В таких делах паранойи много не бывает…» — едва заметно кивнув собственным мыслям, сыщик заодно попытался нагадать, не таит ли присутствие «Дневника путешествий Гросселя» в этих чертогах какой-нибудь гнилостной угрозы для серой мглы. Увы, гадание вновь дало осечку.

Впрочем, истинная причина этого фиаско была ему кристально ясна. Сама суть этого таинственного пространства на целую голову превосходила мир духов. А значит, выудить откровения о серой мгле через банальное прорицание, опирающееся на духовное измерение, было попросту невыполнимой задачей.

Постановив в ближайшие дни почаще наведываться в чертоги с дозорной проверкой, дабы вовремя купировать любые форс-мажоры, Клейн небрежным жестом зашвырнул «Дневник путешествий Гросселя» обратно в кучу оккультного хлама. Следом, повинуясь легкому взмаху руки, к нему послушно подлетел изрядно помятый золотой кубок.

Сосуд был щедро испещрен изящной, витиеватой вязью, а на боку красовались два слова на эльфийском наречии: «Катастрофа, Кохинем». В остальном артефакт не представлял из себя ничего примечательного.

Перехватив кубок, Клейн в абсолютном безмолвии поглаживал его холодный металл несколько долгих секунд.

…………

Тук-тук-тук!

Клейн учтиво, но настойчиво постучал в дверь капитанской каюты.

— Что-то стряслось? — Эдвина, чьи волосы теперь свободно рассыпались по плечам, окинула Германа Воробья вопросительным взглядом.

Клейн молча протянул ей золотой кубок эльфийской владычицы и глухо обронил:

— Положите его в могилу Шьятас.

— … Добро, — выдержав двухсекундную, звенящую паузу, Эдвина кивнула и бережно приняла подношение.

По своей извечной исследовательской привычке она первым делом впилась взглядом в гравировку и символы на металле. Осознав неуместность порыва, девушка с легким смущением отвела взор и, повернув голову к иллюминатору, произнесла:

— Команда затевает вечер у костра. Присоединитесь?

— Нет, — Клейн отрицательно покачал головой.

— Понимаю. Я тоже не пойду, — слегка поджав губы, произнесла Эдвина. — Далеко не каждому дано так легко и быстро стряхивать с себя хандру, как это делает Андерсон.

«Впрочем, это не так уж и плохо…» — Клейн на мгновение опешил, не найдясь с достойным ответом. А поскольку Эдвина, если только речь не заходила о чтении лекций, отнюдь не блистала талантами светского собеседника, в каюте вновь повисла звенящая, неловкая тишина.

Спустя добрый десяток секунд Клейн бесшумно, с легким вздохом втянул воздух, разрывая это затянувшееся молчание:

— Та отмычка, наследие гигантов… вы всё еще намерены её продать?

— Разумеется, — немного поразмыслив, кивнула Эдвина. Скользнув взглядом в сторону сокровищницы, она невозмутимо добавила: — Могу одолжить её вам для исследований. А уж перед тем, как покинуть корабль, окончательно решите — покупать или нет.

Глава 705

Мифическое существо

«…Даже просить самому не пришлось… А ведь я грешным делом думал, как бы поизящнее поднять эту тему…» — Клейн беззвучно, с колоссальным облегчением выдохнул. Тщательно выверив ледяную личину Германа Воробья, он ровным, ничего не выражающим тоном произнес:

— Я не привык наживаться за чужой счет.

Едва эти слова слетели с его губ, как юноша инстинктивно пожалел о сказанном, до смерти испугавшись, что «вице-адмирал Айсберг» воспримет их всерьез и пойдет на попятную.

Светло-голубые глаза Эдвины едва заметно блеснули, и она отозвалась:

— Мое единственное условие: если вам удастся докопаться до истины, поделитесь со мной разгадкой.

Хух… Не став больше сотрясать воздух лишними словами, Клейн сдержанно кивнул:

— Договорились.

Спустя считанные секунды он, сжимая в объятиях отливающую железистой чернотой отмычку размером с добрую лиру, благополучно вернулся в свою каюту.

А в это самое время с носовой палубы донеслась пылкая, бьющая через край энтузиазмом песня:

'Твои глаза столь ослепительны, подобны лучам утренней зари;

Когда во мрак спускается ночь, я бреду в одиночестве с тоской в груди, упрямо дожидаясь света;

О, твои глаза столь ослепительны, подобны лучам утренней зари…'

Повинуясь любопытству, Клейн подошел к окну и выглянул наружу. На палубе уже вовсю полыхал костер, вокруг которого шумной толпой гуляли свободные от вахты матросы «Золотой Мечты». Корсары жарили мясо и рыбу, с бульканьем глушили эль, а некоторые, подхваченные пением «Певца» Орфея, отплясывали дикие, совершенно нелепые, но до одури зажигательные танцы. Атмосфера царила воистину праздничная.

Дурманящий