Бремя короны - Виктория Холт

с которыми пришлось так печально обойтись, дабы преподать урок человеческим подданным Короля.

— Я бы никогда не уничтожил своего лучшего сокола, — заявил Генрих.

— Будем надеяться, дорогой милорд, что если вы взойдете на трон, вам никогда не придется преподавать нам всем подобные уроки.

— Я бы просто подождал, пока появятся настоящие предатели, а потом отрубил бы им головы.

— Ах, если мой Принц когда-нибудь взойдет на престол, головы покатятся, не так ли?

— Головы предателей — да.

— А предателями будут все, кто воспротивится воле моего лорда. Ах, но такие речи — измена... нашему господину Королю и принцу Уэльскому. Я должен быть осторожен, иначе окажусь висящим рядом с мастифами.

— Я бы этого не допустил, добрый Скелтон, — сказал Генрих.

Скелтон рассмеялся и, приблизившись к Генриху, прошептал ему на ухо:

— Ах, но, милорд Принц, вы ведь не Король... пока.

— Вы говорите «пока»... добрый Скелтон, так, словно... словно...

Скелтон рассмеялся.

— Жизнь полна случайностей, — сказал он. — В данный момент вы второй в очереди...

— Скелтон, вы посещали прорицателей и мудрецов?

Скелтон покачал головой.

— Мудрость исходит из этой головы, милорд. И она говорит мне, что... есть шанс... Разумеется, когда у нашего принца Уэльского появятся сыновья... тогда, милорд Йорк, ваши шансы будут таять с рождением каждого из них.

— Артур не слишком силен. Как вы думаете, он способен сделать то, что необходимо для зачатия детей?

Скелтон лукаво посмотрел на ученика.

— Есть только один, милорд, кто может ответить на этот вопрос.

— Кто? Где он? Найдите его...

— Мне не нужно его искать. Он здесь, с нами, прямо сейчас.

— Шепните мне его имя.

Скелтон приблизил губы к уху Принца и произнес:

— Отец Время.

Генрих почувствовал раздражение и удалился в дурном расположении духа, рассерженный даже на Скелтона.

Теперь он смотрел из окон — стоял унылый и туманный октябрьский день. Он любил весну — чудесную пору, когда мир, отдохнув от зимы, начинал расцветать вновь. Весну, жаркое лето... поездки по стране, чтобы принимать приветствия народа, позволять им видеть, какого прекрасного сына вырастил для них Король. «Увы, — воображал он их слова. — Ему следовало бы родиться первым».

Он нетерпеливо провел пальцем по выступу сиденья у окна. Оно было украшено розами. Розами Тюдоров, как их называли. Розы были повсюду. Разумеется, красные были самыми заметными, потому что красная роза Ланкастеров слегка превосходила белую розу Йорков. Теперь они переплелись; но ему нравилось вспоминать о белой розе. Его прославленный дед с гордостью носил её. Именно он впечатлял Генриха — а вовсе не безвестные Тюдоры. В садах еще держались некоторые розы, словно не желая уходить. Летом они представляли собой красочное зрелище. Он любил бегать по траве мимо статуй в конец сада, где располагалось строение, называемое Домами Утех.

Там можно было играть в игры, в которых он начинал преуспевать. Он достиг подлинного мастерства в теннисе и обожал эту игру. Артур никогда с ним не играл. Зато он играл с другими и почти неизменно выигрывал. Иногда он задавался вопросом, не поддаются ли ему, потому что он мог довольно сильно разозлиться в случае проигрыша. Он никогда не говорил об этом вслух, но старался больше не играть с тем, кто его победил. Скелтон это заметил — Скелтон замечал всё.

— Ненавидеть проигрыш — это прекрасно. Естественно, правильно и должно, но вот показывать свою ненависть... это уже совсем другое дело.

Бывали моменты, когда он жалел, что Скелтон столь проницателен. Иногда они играли в шахматы.

— Итак, милорд герцог, — сказал однажды Скелтон, — каково ваше настроение сегодня? Позволено ли мне будет обыграть вас? Или ваш нрав этого не вынесет?

— Скелтон, ты плут, — сказал он, — победит сильнейший.

— Ах, вот как вы желаете? Что ж, прекрасно. Я просто хотел знать, с чем мне считаться: с мастерством милорда герцога или с его нравом.

Он видел слишком многое, знал слишком много. Бывали моменты, когда Генриху казалось, что он избавился бы от этого человека, будь на то его воля. Но он знал, что никогда этого не сделает. Скелтон был слишком умен, слишком забавен.

Ему хотелось сыграть в теннис, и он был не в настроении проигрывать, поэтому выбрал одного из своих сквайров, которому не хватало мастерства, чтобы победить его, даже если бы тот не знал, что делать это неблагоразумно.

— Идем, — сказал он. — Я желаю на теннисный корт. Успеем сыграть партию до темноты.

И они пошли; а пока они играли, к речному берегу причалила баржа. Генрих бросил ракетку и побежал посмотреть, что это значит.

— Что за вести? — кричал он. — Что за новости?

— Я должен видеть Короля, — сказал гонец.

— Я герцог Йоркский, — заявил Генрих.

— Милорд, — человек поклонился. — Я должен видеть Короля как можно скорее.

Генрих насупился. Его сквайр наблюдал. Он-то думал, что гонец будет настолько впечатлен встречей с сыном Короля, что немедленно выложит свое дело. Но вышло иначе.

Один из приближенных Короля увидел приближающегося гонца и поспешил навстречу.

— У меня новости для Короля, — сказал гонец.

— Сюда.

Генрих последовал за ними. Король, осведомленный о прибытии гонца, уже был в зале. Человек приблизился к нему и упал на колени.

— Ваша Светлость. Инфанта Испании в Англии. Она прибыла в Плимут.

— Благая весть! Благая весть! — воскликнул Король. — Мы должны благодарить Бога за ее благополучное прибытие.

Он заметил стоящего рядом сына, но не поприветствовал его.

Затем он произнес: «Я пойду сообщить эту добрую весть Королеве». А гонцу: «Ступай на кухню, там тебя накормят».

Генрих смотрел вслед отцу, покидающему зал.

Он чувствовал гнев и досаду. Артура призовут. Это его невеста.

«О, почему я должен был родиться вторым сыном?» — подумал он с большей горечью, чем обычно. Ему нужна была невеста. Ему нужен был брак. Правда, ему было всего десять — но он был так развит для своих лет.

Это бесило, это расстраивало. Он подошел бы для этого случая куда лучше, чем бледный Артур.

***

Он был взволнован, когда вскоре после этого его призвали в покои отца.

Когда он пришел, его мать уже была там.

Он вышел вперед и поклонился, как его учили. Он заметил взгляд матери, устремленный на него с некой гордостью и удовлетворением, что его порадовало.

—