Бремя короны - Виктория Холт

Король молчал.

— Ты утешаешь меня, — произнес он наконец.

И она оставила его, ибо больше не могла сдерживать горе, а добравшись до своих покоев, бросилась на постель и дала волю слезам.

Она любила Артура так же сильно, как Генрих — но нежнее, как мать. Это был ее первенец. Ее любимое дитя... любимое, должна она была признать, больше остальных. Ее горе было таково, что оно сокрушило ее, и когда женщины нашли ее, они встревожились и послали за врачом.

Тот пошел к Королю и сказал, что он должен утешить Королеву.

Тогда настал черед Генриха; он пошел к ней и тихо говорил с ней об Артуре — об Артуре-ребенке, о том, как Артур рос, как они радовались его уму и как постоянно тревожились за его здоровье.

— Каким-то образом, — сказал он, — я знал, что это случится... и вот это случилось. Дорогая Елизавета, мы должны быть храбрыми. Мы должны жить дальше. Ты говорила мне это, а теперь я говорю тебе. У нас есть наш сын Генрих. Мы заведем еще сыновей, и, быть может, со временем перестанем так горько скорбеть.

***

Три недели тело принца Уэльского было выставлено для прощания, а затем началась похоронная процессия от замка Ладлоу к собору в Вустере.

Среди скорбящих был один, кто плакал вместе с остальными, но не мог подавить яростную радость в своем сердце.

Это было то, чего он всегда жаждал. Быть первенцем. Но теперь это не имело значения. Чудесным образом он оказался на том месте, о котором мечтал.

Больше не герцог Йоркский, но принц Уэльский.

— Король Генрих, — прошептал он про себя. — Генрих Восьмой.

Он не мог удержаться и изучал своего отца, чье лицо было бледным, волосы — седыми, а глаза — потухшими. Смерть Артура сильно состарила его. Что ж, принцу Уэльскому было всего одиннадцать, и даже он понимал, что это рановато для того, чтобы становиться королем.

«Я могу немного подождать, — сказал он себе, — зная, что однажды это настанет».

Принцы в Тауэре

Короля гнели тревоги. Он потерял старшего сына; Королева была больна; но самым тревожным было то, что его власть над короной после семнадцати лет доброго правления все еще была недостаточно твердой, чтобы даровать ему душевный покой.

В сердце его неуверенности лежал страх, что кто-то восстанет и вырвет у него трон — кто-то зрелый, сильный, способный очаровать народ и обладающий тем, чего Генрих, при всем своем уме, никогда не достигнет: правом править по закону наследственного престолонаследия.

Против него всегда будут шептаться — за его спиной, конечно. По крайней мере, никто не осмеливался произносить это вслух, но он знал об этом. «Бастардово отродье!» «Была ли твоя бабка на самом деле замужем за Оуэном Тюдором?» «Твоя мать, это правда, происходила от Джона Гонта — но от его побочной семьи Бофортов». И какие бы доводы ни приводились в доказательство узаконивания прав, всегда найдутся те, кто будет качать головой и роптать против него.

И вот он здесь, спустя семнадцать лет, в течение которых он доказал, что умеет править, ибо вывел свою страну от грани банкротства к финансовому процветанию — и все же он должен постоянно жить с этим страхом, что однажды кто-то восстанет против него.

На людях он мог сколько угодно пренебрежительно отмахиваться от претендентов. Он мог смеяться над бедным простаком Ламбертом Симнелом, ухаживающим за его соколами, да и Перкин Уорбек получил по заслугам. Генрих надеялся, что своим милосердием к этим двоим — а к Перкину Уорбеку он и вправду был милостив, — он показал народу, как мало значения он придает этим самозванцам.

Но на самом деле он придавал им величайшее значение — не самим людям, разумеется, а тому, что за ними стояло.

Юный граф Уорик был мертв. Избавиться от него и открыто казнить за измену было мудрым шагом. В Тауэре больше не должно быть исчезновений. Он усвоил, что таинственных исчезновений следует бояться больше, чем открытых казней. О юном Уорике теперь никто не говорил. Люди смирились с тем, что он представлял угрозу спокойствию страны. Он не вызывал у них особого интереса. Бедный мальчик, он был жалкой фигурой, узником почти всю свою жизнь. Для него было бы лучше вовсе не рождаться на свет.

Оценивая настроения в народе, Генрих верил, что люди не жаждут восстаний; они хотели мира. На самом деле они были более довольны его правлением, чем сами осознавали. Они ворчали. Люди всегда ворчат. Если дела идут хорошо, они хотят, чтобы шли еще лучше. Дай им комфорт, и они захотят роскоши. Им не нравились налоги, введенные Эмпсоном и Дадли. Разве они не видели нужды в платежеспособной казне? Разве они не понимали, что нация банкротов не сможет сдержать врагов? Разве не осознавали, что их растущее процветание проистекает из мудрого расчета Короля и его способных министров? Они должны знать, что торговля процветает; это их волновало. Неужели именно поэтому они поняли, что было бы губительно для страны посадить на трон глупого юнца только потому, что его отцом был брат Эдуарда IV?

И все же и у Ламберта Симнела, и у Перкина Уорбека были свои сторонники. Ламберт был обречен на провал с самого начала. Идея попытаться выдать себя за молодого человека, который на самом деле жив и которого можно вывести из темницы в Тауэре и показать людям, была абсурдной. Иное дело — Перкин. Его позиции были куда сильнее. Ибо он объявил себя Ричардом, герцогом Йоркским — Принцем, который исчез в Тауэре.

Это был урок всем будущим претендентам. Если собираетесь выдавать себя за кого-то, пусть это будет не тот, чье местонахождение известно. Выбирайте того, кто таинственно исчез, и в данном случае того, кто, останься он в живых, вполне мог бы быть истинным наследником короны.

Это било в самое сердце его острых тревог.

Кто знает, когда появится кто-то еще? В любой момент мог возникнуть человек с чертами лица, схожими с чертами Эдуарда IV, который заявит, что он сын этого Короля, и скажет: «Я один из Принцев, кто был в Тауэре и чья судьба осталась неизвестной».

Бесчестным людям было нетрудно найти молодых людей, похожих на Эдуарда IV, ибо тот монарх разбрасывал свое семя повсюду. Должно быть, он оставил бастардов в разных уголках этой страны и других земель. Куда