На Берлин! - Павел Смолин

он. — А вернуться — это другое.

Убрал обратно.

* * *

Письмо из Тельмы пришло двадцатого июня.

Конверт — серый, самодельный. Почерк — крупный, неровный, с наклоном. Буквы большие, как будто писала их рука, которая больше привыкла к другой работе.

'Витенька.

Посылку твою получила. Всё целое. Чай я давно не пила, с самой войны. Сахар раздала по соседям, немножко. Платок на мне.

Письмо твоё читала три раза. И ещё буду.

Митина мать спрашивает про Митю. Скажи ему, пусть пишет. Пекарня опять работает. Говорят, хлеб без Мити не тот.

Ранетка наша зацвела. Я её поливаю.

Жду тебя.

Мама'.

Я прочитал письмо. Два раза. Потом сложил и положил в нагрудный карман. Туда, где раньше лежал заводской патрон Бартоша.

Митька сидел рядом.

— Про меня есть? — спросил он.

— Есть. Мать спрашивает. Велит писать.

Митька кивнул. Помолчал.

— А про хлеб?

— Пекарня работает. Говорят, без тебя хлеб не тот.

Митька засмеялся. Тихо, в рукав.

* * *

Карасёв приехал на «виллисе» двадцать второго.

Он вылез, подошёл ко мне. Протянул бумагу.

— Отпуск, — сказал он. — Тебе. Тридцать суток, без дороги. В Тельму.

Я взял бумагу.

— Двадцать второго года рождения, — сказал Карасёв. — Офицер. Таких не демобилизуют. Пока. Значит — отпуск. Я выбил. — Он помолчал. — Характеристика у тебя есть. «К отрыву от подразделения не склонен». Помнишь?

— Помню.

— Ну вот, — сказал Карасёв. — К отрыву не склонен. Но в отпуск ехать придётся.

Он сел в «виллис» и уехал.

* * *

Вечером я достал гармонь.

Она лежала в сидоре давно. Меха пересохли. Пуговицы западали.

Я сел на ступеньку подвала. Рота сидела вокруг — во дворе, на ящиках, на земле. Митька. Грачёв. Харитонов. Остапчук. Круглов. Савин-второй. Вострикова. Яценко. Шестопалов. Ишханян. Мамедов. Новенькие, двадцать шестого года, которых я знал теперь по фамилиям.

Я обещал Митьке. Ещё на Волге. «Ту» — целиком. Когда дойдём.

Дошли.

Я растянул меха. Пересохшие, они вздохнули, как старик. Пальцы нашли кнопки сами — пальцы Вити, который играл на свадьбах в Тельме.

И я заиграл «ту».

Про солдата, который вернулся, а дома нет.

Я играл её целиком. От первой строки до последней. Пел — не громко. Голос у Вити был так себе. Сойдёт.

Никто не перебивал. Никто не подпевал: песню никто не знал. Её ещё не пели.

Когда я закончил, никто ничего не сказал.

Тихо было долго.

Потом Митька встал. Развязал вещмешок. Достал кружку с синим ободком. Налил в неё из термоса. Отпил. Протянул Грачёву.

Грачёв отпил. Протянул Харитонову.

Кружка пошла по кругу.

* * *

Ночью я упаковал обрез.

Расстелил на ящике плащ-палатку. Ту, в которой Бартош возвращал его мне после курсов, после госпиталя. Вынул обрез из кобуры. Переломил. Стволы пустые. Закрыл.

Положил его на плащ-палатку. Рядом — тетрадь Фомичёва. На тетрадь — тряпицу со старой пружиной и обломком петли. Рядом — двойники. Три латунные скобы. Пустые.

Завернул. Сначала один край. Потом второй. Потом концы — внутрь. Перевязал бечёвкой. Так, как когда-то на Днепре заворачивал его Фомичёв.

Получился свёрток. Длинный, узкий, тяжёлый.

Я положил его в сидор. Сверху — гармонь.

Затянул.

Глава 35

Эшелон шёл на восток месяц.

Теплушки, нары, печка посредине, открытая дверь. В теплушке — сорок человек. Отпускники, демобилизованные, кто куда. Старики сорока лет, которых отпускали первыми, и такие, как я, — на тридцать суток, туда и обратно.

Брест. Минск, вернее, то, что от него осталось. Смоленск — я смотрел на него из двери теплушки и думал про хату, которой нет, и про сестрин дом на Покровке. Москва — стояли сутки на запасных путях, Москвы не видели. Потом — без названий. Станции. Водокачки. Бабы на платформах, которые смотрели в лица солдат в каждом вагоне и ни в одном не находили того, кого искали. Потом — Волга. Потом — Урал. Потом лес.

Лес шёл неделю. Не кончаясь. Сосна, лиственница, берёза. Ни поля, ни степи. Ни одной стены, за которой можно было бы что-то держать.

Я сидел в двери теплушки, свесив ноги, и смотрел на лес. Сидор лежал за спиной. В сидоре — гармонь. Под гармонью — свёрток в плащ-палатке.

Обрез ехал со мной домой. Пустой.

* * *

Тельма открылась с насыпи.

Сначала — река. Широкая, быстрая, зелёная, холодная даже на вид. Ангара. Вода шла так, что было видно течение — сильное, ровное, без единого завихрения, как будто река торопилась куда-то по делу.

Бартош говорил — злее. Я смотрел на неё из двери вагона и видел, что он не врал.

Потом — посёлок. Деревянные дома, серые, под тёсом. Фабрика — кирпичная, с трубой, у самой реки. Над трубой — дым. Суконная фабрика работала.

Эшелон встал на станции на две минуты. Я спрыгнул.

Станция была маленькая — деревянный домик, водокачка, палисадник. На скамейке у домика сидел дежурный в форменной фуражке и смотрел на эшелон. Посмотрел на меня. На погоны. На орден.

— Обухов? — сказал он. — Витька, что ли? Андрея Степаныча?

Память открылась сама, как справочник. Дежурный — дядя Коля Лыткин. Был стрелочником. Жена — тётя Шура. Сын — Генка, на два года старше. Где Генка — справочник не знал.

— Я, дядя Коля.

Дядя Коля встал. Подошёл. Посмотрел снизу вверх.

— Вырос, — сказал он. — А мать-то ждёт. Каждый день к поезду ходила. Потом — перестала. Сказала — сам дойдёт.

— Дойду.

— Генка мой — под Кёнигсбергом, — сказал дядя Коля. — Письмо было. В апреле. Живой.

Он сказал это так, как говорят о погоде. Глядя в сторону.

— Живой, — сказал я.

Дядя Коля кивнул и пошёл обратно к скамейке.

* * *

От станции до дома было полтора километра.

Я шёл по улице. Деревянные тротуары. Палисадники с черёмухой. Собаки лаяли из-за заборов. Справочник открывался на каждом доме: тут жил такой-то, тут — такая-то. Тут Витя дрался с Ванькой Рыжим. Тут — голубятня, где они с Митькой гоняли голубей. Голубятни не было. Был пустой столб.

Люди останавливались. Смотрели. Кто-то узнавал. Кто-то — нет.

Дом стоял в конце улицы, у самого спуска к реке. Пятистенок. Серые брёвна. Три окна на улицу, с резными наличниками — их делал отец. Крыша тесовая. Ворота. Калитка.

У калитки стояла женщина.

Невысокая. Сухая. В тёмной юбке, в