О лошадях и людях - Кристи Кэшман

водой ему на ноги, чтобы он привык. Это не так чудесно, как искупать лошадь в реке, но я не хочу делать ничего такого, о чем Уэс не просил. Вода становится теплее, и я смываю остатки пота, обтирая шею Сэра Дрейка губкой. Потом сгоняю с его боков и спины воду и промакиваю морду и ноги полотенцем. Игреневый довольно фыркает, когда я веду его обратно в денник, который успела подготовить, насыпав толстый слой чистых опилок и принеся свежее сено и воду.

– Если вечером потребуется прогулка, пожалуйста, позвоните администратору, – говорю я, глажу его шею и закрываю денник.

Для Уэса я оставляю записку, что заминка вышла длиннее, и отправляюсь за тачкой.

Двенадцать денников. Вот сколько мне нужно почистить. Это нелегко. После восьмого денника я ставлю вилы в угол и делаю перерыв. Пальцы не разгибаются, словно я все еще сжимаю черенок инструмента. Приходится прижать руки к бедрам, чтобы распрямить. Я иду к открытому окну и опираюсь локтями на подоконник, собираясь перевести дух. На улице ярко светит солнце. Воздух прохладен.

Уэс объезжает на манеже Перси, одну из молодых кобылок. Еще неделю назад она изо всех сил пыталась его скинуть. Она совсем зеленая, но Уэс уже начинает делать из нее «особенную», как называла их мама. Лошадь с изюминкой. Кажется, что каждый поворот дается ей без малейших усилий, а каждый шаг превращается в часть прекрасного танца. Я понимаю, что Уэс наверняка дает ей команды движениями тела, но не вижу этого. Поводья в руках висят свободно, ноги неподвижны, хоть и напряжены, плечи расправлены. А Перси тем временем то тянет шею вперед, то запрокидывает голову назад. Я смотрю как зачарованная.

Когда они приближаются к барьеру, Перси даже не задумывается. Каждое препятствие кажется ей просто деталью местности, даже параллельные брусья. Она запросто перемахивает через них раз за разом, без шума и без капризов. Галоп, прыжок, галоп, прыжок, галоп, прыжок. Уэс скачет с таким спокойствием, что мог бы, не вылезая из седла, обедать или читать. Перси полностью доверяет седоку. Никогда еще не видела, чтобы лошадь объезжали за такое короткое время. Одно можно сказать точно: Уэс – настоящий мастер. У него есть природный талант и чутье на хороших скакунов.

Я встряхиваю головой, чтобы отогнать мечты. Еще четыре денника. Следующая пара дается полегче, но дело двигается медленно. Выхожу на улицу попить. Пропустив воду, чтобы она перестала отдавать резиной, я направляю струю себе в лицо и жадно пью. Тыльная сторона ладони – единственная относительно чистая часть моего тела, поэтому я утираю ею губы. Перекрыв воду, собираюсь отправиться в одиннадцатый денник, но замечаю, что Уэс ведет Перси в конюшню.

Я бросаюсь принимать у него поводья. Ставлю кобылу на развязки[6], чтобы распрячь, и накидываю на спину сетчатую попону для заминки. Увидев мою записку, Уэс входит в денник Сэра Дрейка. Он наклоняется, прижимает ладонь к животу коня и держит ее там, глядя в землю. Потом медленно выпрямляется и с хмурым видом поглаживает Дрейка по шее. Достает телефон и отправляет кому-то сообщение, а я веду Перси на прогулку по дорожке.

На обратном пути к конюшне нас с Перси обгоняют белый пикап Седжвика и серый фургон доктора Пейна. Я ставлю кобылу в денник и присоединяюсь к Уэсу и Седжвику, которые наблюдают, как доктор Пейн слушает сердце, легкие и кишечник Дрейка. Он лезет головкой фонендоскопа под левый локоть коня, опускает голову, чтобы послушать, пару раз взглядывает на часы, а потом снова приставляет фонендоскоп к горлу Дрейка. Опять прислушивается, поправляет дужки. Еще несколько раз проверив дыхание, доктор Пейн качает головой.

– Выведите коня на легкую пробежку, – медленно произносит он и чешет в ухе, словно ему до смерти скучно и Дрейк – уже сотая лошадь, которую он осматривает за день. – При ускоренном дыхании я смогу лучше разобрать.

Мама и папа не стали бы обращаться к этому ветеринару. Папа ворчал, что своей медлительной походкой доктор Пейн напоминает пьяного ленивца: получай он почасовую оплату, один только проход от конюшни до машины обошелся бы в сотню долларов. Но это ближайший к Бердвуду ветеринар.

Уэс выводит Сэра Дрейка на манеж и пускает рысью несколько раз в разных направлениях, а потом возвращается в конюшню. Доктор Пейн наклоняется, приставляет фонендоскоп к животу Дрейка и снова слушает. Тишина давит на уши. Уэс ждет, опустив голову и скрестив руки на груди.

Ноздри Дрейка раздуваются шире обычного, а бока вздымаются слишком сильно, будто он пытается с силой выдавить из себя воздух.

Доктор Пейн выпрямляется.

– Запал, – объявляет он и, вернувшись к своей машине, наполняет шприц лекарством, которое, возможно, придется колоть Сэру Дрейку до конца его дней. – Случай довольно тяжелый. Ему нужны антибиотики и что-нибудь для расслабления мышц горла.

С таким же видом он мог бы попросить картошку на гарнир или осведомиться о погоде. Но у меня в ушах – визг покрышек, звон бьющихся бутылок и взрывы. Уэс гладит Дрейка по плечу, потом обнимает его большую голову и чешет лоб. Он словно говорит коню, что все в порядке. Как будто это просто обычный день. Обычный день на конюшне.

– Вот же черт, – бормочет Тай и, приподняв шляпу, чешет макушку. – А я уже мысленно подсчитывал призовые. – Он сплевывает в опилки. – Покажи мне мечтателя, и я покажу тебе идиота, как говаривала моя бабушка. Может быть, в другой раз, Уэс.

Глава 14

Отец знал решение почти любых проблем, возникавших в конюшне, и сейчас мне бы не помешал его совет. Советы давать он любил, причем обычно без спроса. Когда у них с мамой возникали неприятности с лошадьми, родители всегда находили решение за совместным приготовлением ужина или мытьем посуды, и дальше дела какое-то время снова шли гладко.

Теперь, когда я начала работать на конюшне, мне нужен папин опыт в том, что касается обучения и содержания лошадей, а также специалистов, с которыми стоит посоветоваться, потому что перед Уэсом мне приходится изображать всезнайку.

Однако разговор с отцом зависит от уровня звона в ушах. Если в течение ночи он был слабым, отец замечал шум, но все же успевал нормально выспаться, а если сильным – наутро папа не мог ни о чем думать и с ним бесполезно было обсуждать даже пустяки вроде закончившейся туалетной бумаги или забытых в сушилке джинсов.

– Привет! – восклицает он, когда мы встречаемся возле лестницы.

– Привет! – Я подражаю его притворной радости от встречи со мной.

– Там на кухне новая коробка хлопьев, – сообщает он, словно приготовил обед из трех блюд.

– Вкуснятина, – отзываюсь я, словно на меня произвели впечатления его усилия.

Я останавливаюсь на середине лестницы, а он продолжает спускаться. До меня долетает легкий