О лошадях и людях - Кристи Кэшман

тех пор как начала ходить на конюшню.

Он шагает ко мне, широко расставив руки. Собирается меня обнять. Я продолжаю сидеть, но не отстраняюсь. Тогда отец опускается на кровать рядом со мной и прижимает меня к груди. Дыхание у него неровное, словно он вот-вот расплачется. И никак не отпускает меня. Даже немного неловко за него. Наконец отец протяжно вздыхает.

– Значит, ничего, если я буду ходить на конюшню?

Он издает еле слышный смешок.

– Вряд ли это хорошая идея, Риз. Ты околачиваешься там целый день в компании очень странного парня. Он ведь даже не разговаривает. Разве не странно?

– Вовсе он не странный. Просто предпочитает молчать.

– Когда я на прошлой неделе встретил мистера Гибсона в хозяйственном магазине, он сказал, что тот парень очень даже странный. Что у него, похоже, нет никого из родных…

– Мистер Гибсон его вообще не знает. К тому же ты сам говорил, что это мистер Гибсон странный и что ты не подпустил бы его к себе даже на расстояние плевка.

Отец качает головой.

– Приложи-ка лед.

Я прижимаю к губе пакет. Сама не знаю, с чего бы мне защищать Уэса, но я все-таки защищаю. И так волнуюсь за него, что мне вдруг хочется плакать. Хорошо, что пакет со льдом прикрывает дрогнувший подбородок.

– Я буду звонить тебе из конюшни. Каждый час. И настрою геолокацию в телефоне, чтобы ты всегда знал, где я. Можем даже общаться видеозвонками. – Отец знает, как я не люблю говорить с ним по видеосвязи: он вечно забывает, что не обязательно прикладывать телефон к уху. – Пожалуйста, папа. Прошу тебя…

Он обводит взглядом мою комнату, потом косится на собственную руку.

– Риз, милая, ты не понимаешь. Я знаю, что такое мир скачек. Там очень непросто. Мы с твоей мамой даже не знали реальной жизни. Существовали в каком-то безумном сне, где только и мечтаешь: «однажды», «а вдруг», «если бы». Ради чего? И зачем мне желать той же судьбы для тебя? Ты не выдержишь в этом мире. Почти никто не выдерживает.

– Откуда тебе знать.

– Уж поверь, я знаю. Слишком много нужно сил. Это постоянная борьба.

– А чем еще мне заняться?

Он смотрит в потолок.

– Ну пожалуйста, пап! Я просто хочу работать с лошадьми.

Он снова оглядывает мою комнату, где едва ли не каждая вещь связана с лошадьми, и смягчается.

– Хорошо, – говорит он. – Значит, звонки каждый час?

– Каждый час.

Он закрывает за собой дверь, потом снова открывает:

– И больше никакого вранья.

– Хорошо.

Но я уже соврала. Я по-прежнему вижу лошадей.

Отсоединяю телефон от зарядки и вместе с двадцатью семью пропущенными звонками от отца вижу три сообщения от Уэса. Все отправлены в то время, когда я раздумывала, что делать с лошадьми.

19:01. У меня непредвиденные обстоятельства.

19:27. Просто кинь им немного сена. Постарайся рассыпать его так, чтобы они не передрались.

20:17 Уже еду.

Глава 17

Я сплю как младенец. То есть буквально: просыпаюсь каждые пару часов в тревоге и хочу плакать. Понятно, что попытки снова уснуть только отгоняют дрему, поэтому стараюсь не думать о сне, но в результате думаю только о том, что мне никак не уснуть. Я коротко молюсь, чтобы Уэс хорошо выспался этой ночью: вдруг он станет мягче, если как следует отдохнет.

Добравшись до конюшни, я первым делом вижу записку, прикрепленную к двери:

НЕ ВХОДИТЬ! ОСОБЕННО ТЕБЕ!

(ТЫ ЗНАЕШЬ, О КОМ РЕЧЬ!)

Записка висит точно на уровне моих глаз, что только подчеркивает намерение. Ворота кажутся тяжелее обычного, но все-таки со скрипом откатываются в сторону по металлической направляющей. Я отодвигаю их ровно на столько, чтобы можно было протиснуться бочком и шагнуть внутрь одной ногой.

– Уэс, ты где?

Я слышу только лошадей: хруст корма, тихое ржание, приглушенный перестук копыт по толстому слою опилок. Уэса я не вижу, но чувствую, что он здесь. Потом до меня доносится скрежет лопаты и шлепок падающего в тачку навоза. Скрип – плюх, скрип – плюх, скрип – плюх.

– Уэс! – снова зову я в темноту прохода и делаю пару шагов вперед. – Мне очень жаль, что вчера так получилось с лошадьми. У меня сдох телефон, и я увидела твои сообщения только дома. Думала, что справлюсь сама, и хотела произвести на тебя впечатление… и быть полезной. А еще боялась, не уехал ли ты… в смысле, насовсем.

Скрежет лопаты прекращается.

– У меня есть идея. Думаю, она возместит тебе вчерашнюю… суматоху.

Слово ему, скорее всего, не понравится, но это куда лучше, чем «катастрофа».

Уэс выскакивает из денника Боба, встает прямо передо мной и тычет пальцем в воздух, указывая на дверь.

– Да, я видела твою записку.

Он преграждает мне дальнейший путь в конюшню, широко расставив руки. Потом отступает на шаг назад, словно я заразная и он боится, что лошади подхватят от меня болезнь.

– Кстати, такая записка на дверях ничуть не привлекает клиентов. Сомневаюсь, что кто-нибудь решится держать у тебя лошадей, увидев такое предупреждение.

Он склоняет голову набок и смотрит на меня, поджав губы и прищурив глаза.

– Ты не шутил. Я знаю.

Уэс поспешно кивает.

– Слушай, дай мне минуту. Ты не пожалеешь, обещаю. Я хочу предложить тебе кое-что выгодное для нас обоих.

Он качает головой и закатывает глаза.

– Ладно, ясно. Поняла. Ты хочешь, чтобы я ушла. – Каменное выражение его лица ничуть не меняется. – То есть прямо сейчас. Но если позволишь просто…

Уэс указывает на дверь и шагает ко мне, будто собирается вытолкать меня взашей. Я отступаю. Он не трогает меня, но в этом и нет необходимости. Подавшись вперед, он просто нависает надо мной. Я медленно пячусь прочь из конюшни через ту же щель в воротах, отодвинутых мной меньше десяти минут назад. Он задвигает створку на место с такой силой, что мне под ноги сыплется облупившаяся краска.

– Кажется, это означает «держись отсюда подальше», – произношу я вслух.

Мой нос всего в дюйме от закрытых ворот. Я стою и рассматриваю зерна и борозды в дереве. Надо мной ласточки залетают под крышу и выскальзывают обратно. Мне остается только одно: развернуться и ехать домой.

Тихий ветерок надвигается на меня по полю, заставляя трепетать плакучую иву. Потом он поднимается по склону холма, шелестит листьями, поднимает пыль. На миг все замирает, а потом поток воздуха обдувает мне лицо. «Ты не видишь ветер, но видишь его действия», – говаривала мама. Я закрываю глаза и вдыхаю знакомые запахи, которые он несет с собой: запах реки, где я играла, пока мама давала уроки верховой езды, травы, в которой я сидела, пока папа объезжал молодую лошадь.

Моя любимая конюшня. Я не готова ее оставить.

Выпрямляюсь во весь рост, делаю глубокий вдох и готовлюсь к следующему рывку. Мне непременно нужно вернуться.

Изо всех сил снова толкаю ворота в сторону и начинаю говорить еще до того, как замечаю Уэса,