Нам уже пора - Вика Козлова

– Вы же не автомеханики?

– Нет, доча, не автомеханики мы.

– Вы же не… А кто же вы тогда?

– Мы – гроза. Мы – дождь.

– Кофе сделаю, что ли? Всем?

– Всем, всем, Сань. Иди. Пашок, займись… этими. Светать скоро будет, надо почистить. Теперь уже точно не пронесет, надо заметать.

– Слышь, Олегыч…

– Слышь, Пашок! Не олегычай мне. Выполнять.

– Есть.

– Сядь, дочь. Устала ты. Чувствуешь, дрожь такая в руках, ногах? Ща еще голова закружится чуть. Но ты не переживай. Это нормально на первый раз. Это отпускает так. Ты еще вон вернулась быстро. Я Пашка, помню, на первый раз два часа откачивал. Ну ничего. Потом привыкаешь.

– К чему привыкаешь?

– К настойке-то. Той, что ты махнула.

– Что это?

– Ну как тебе сказать. Есть там одна эко-деревня в Подмосковье – выращивают все органическое, потом продают. На любой, как говорится, вкус и кошелек. И есть там у них один, погоняло Гидропон. Вот он и придумал. Ну а потом он мне подвернулся. Или я ему, как посмотреть. Он нам – настойку. Мы ему – исследовательские данные на себе, то бишь – на живых людях. Про самочувствие там отчитываемся, настроение, давление, все дела. А чем мы под настойкой занимаемся, Гидропону без разницы, он мне так и сказал.

– Что это? Что она дает?

– Ну… а хрен знает, как это работает. Что-то там стимуляция, рецепторы, активность нейронов. Типа, как кнопку громкости в телефоне зажать до максимума, поняла? Только в мозгу твоем. Зрение четче, координация лучше, соображалка сильнее, прыгаешь с места на три метра, Саня вон может тачку на жиме поднять. Поначалу, правда, тяжело контролировать. Ну, сама почувствовала… Да не смотри, не смотри ты туда, ща Пашок уберет все. Не смотри, не думай. Не сомневайся. Или ты его, или он тебя. Так устроено. Да ты и сама знаешь.

– А… оно? Или он? – кивнула в сторону подсобки.

– Красавчик-то? А хрен его знает, – пожал плечами Олегыч. – Я так и не понял точно, где Гидропон его отрыл. Я иногда смотрю на нашего Красавчика и думаю: родился он таким или стал? А если стал, то за какие грехи? Или это он нам, людям, за наши прегрешения послан? Не знаю, и не моего, как говорится, ума дело. Как бы там ни было, а Гидропон от Красавчика избавиться хотел – больно прожорливый, агрессивный. Но Саня наш с ним как-то раз и сдружился. Оказалось, к Красавчику подход нужен. Саня с ним по-доброму, а он взамен нам, так сказать, помогает. Самим-то трудно бывает управиться.

Помолчали. Олегыч добавил:

– Хотя ты справилась.

– Я же не хотела… ну, вот так. Чтобы совсем.

– Убивать-то? Не, милая, тут только так. Их, ублюдков, ничем больше не проймешь. Ни слезами, ни доводами, ни силой, ни тюряжкой.

Они еще помолчали.

– Сестра у меня была, – сказал Олегыч. – Варька. Хорошая такая девочка, вроде Санька, знаешь. Не ученая, не сказать чтобы умная. Но какая-то вот талантливая изнутри, светлая такая, чистая. Вот за таким, типа, гаражом мы ее и нашли тогда, мать нашла. Я служил, далеко был. А мать, как Варька-то пропала, стала по нашему селу ходить, ее искать. Менты говорили – найдется, зашалавила где-то. Но мать искала. До сих пор представляю иногда, как она ее увидела – на жаре уже полежавшую, без юбки, без всего.

Снова молчание.

– Ни слезами. Ни доводами. Ни силой. Ни тюряжкой, – повторил Олегыч. – Только каленым железом таких выжигать. Только грозой. Только дождем. Сосед наш это сделал, зэка, алкаш. Я его, как вернулся, задушил армейским своим ремнем. Не таясь, посреди дня прям к нему пришел. И знаешь, что было? Да ничего и не было, менты даже не почесались. Чуть потише у нас в селе стало, чуть полегче дышать. Вот я тогда и понял, чем мне жизнь-то занять. Тогда и решил.

Кофе пили снаружи, за пределами кровавой духоты сырого гаража. Солнце поднималось медленно, как будто потягиваясь после долгого сна. Ночь в это время года длится всего несколько часов, но сейчас казалось – темнота царила дни, недели, месяцы. И вот – светает.

Олегыч попыхивал сигаретой, хмурил брови. Она исподтишка рассматривала его лицо: глубокие морщины, пыль, спекшаяся кровь, ссадины.

Она хотела спросить, что было дальше. Она хотела спросить про Санька. Про этого огромного из подсобки… Красавчика? Про странную жидкость. Про то, почему Олегыч называет ее «дочка». Про Пашу, она хотела спросить все про Пашу. Но вместо этого впервые в жизни попросила сигарету.

Ей вдруг снова представилось папино лицо. Она подумала, что Олегыч примерно его возраста. И что он, наверное, так сильно устал. Захотелось налить теплой воды в тазик, смочить мягкое полотенце и протереть его лоб и щеки.

Но она не решилась. Олегыч с кряхтением поднялся:

– Ладно, заболтались. Пойду Саньку помогу. Наследили мы тут будь здоров.

Она немного посидела одна, покурила.

– Вы сегодня уедете? – спросила она, спиной почувствовав, как он подошел.

– В течение часа будем готовы, – сказал Пашок и присел рядом. Он легко, как будто они были знакомы всю жизнь, прислонился к ней боком, и этот бок был жарким, плотным, на него хотелось опереться всем телом. Рядом с ним хотелось заснуть. И проснуться.

– Есть куда пойти? – спросил Пашок. – Мама, подружка?

Она молчала. Потом посмотрела на него, подняв бровь. Сам-то как думаешь?

– Понял, – вздохнул он. Щелкнул зажигалкой, шумно, вкусно затянулся. – И чего мне с тобой делать?

– А со мной не надо ничего делать, – пожала плечами. – Со мной уже все сделали.

Серая «буханка» уезжала из города по северо-западной трассе. Позади оставалось встающее солнце, бетонная махина тракторного завода, трубы котельной и труба черного дыма, поднимающегося от внезапного пожара в старых гаражах.

Перед отъездом, уже заперев гараж и завинтив пробкой пустую канистру из-под бензина, Олегыч вдруг посмотрел на Санька и похлопал его по плечу:

– Старательный ты у нас, шкет. Дубина, конечно, но старательный. Прыгай на переднее, штурманом теперь будешь.

– А Пашок как же? – обалдевшим от радости голосом спросил Санёк.

– А Пашок разберется.

И Пашок разобрался. Протянул ей руку, а она вцепилась. Сели в салоне рядышком, не отпуская друг друга.

Они думали, с Олегычем придется договариваться. Даже Пашок, с его статью, с его ростом, заробел перед разговором. Но тот сразу отрезал:

– Обсуждать нечего. Едем вместе.

Они заулыбались как дети, побежали помогать Сане собираться чуть не вприпрыжку. А Олегыч вздохнул тяжело, потер руками лицо. Дети они и есть. Не дошло еще, на