Нам уже пора - Вика Козлова

Вика Козлова

Нам уже пора

© Козлова Вика, 2026

© Оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2026

Кис-кис

– Ну ты дикая, что ли?

– Слышь!

– Ладно, не обижайся… Но можно как-то поспокойнее?

– Она меня тупой назвала, ты не слышал, что ли?

– Она сказала: за-ту-пи-ла. Это не то же самое, что «тупая».

– Для меня то же!

– Ладно, на меня-то не злись. А чего ты шарф так странно намотала?

– Хочу – и намотала, отстань.

– Ладно тебе, чего ты дуешься? Шарф норм. Но немножко как городская сумасшедшая. Знаешь, как эта, кошатница?

– Какая кошатница?

– Ну бабка тут такая по бульвару вечером ходит, с тележкой. Бормочет еще вечно что-то.

– А почему кошатница?

– А фиг ее знает. Ну вот тоже вредная, как ты.

– Слышь! Достал уже!

– Да ла-а-адно тебе, ну пошутил я, ну подожди!

Кошатница – так ее звали. А может, просто Эта. Иногда «бабка». Иногда «женщина», но это редко – в магазине, в очереди. Один раз человек в форме назвал ее мамашей. Это было, пожалуй, даже и приятно. Чего стоите, мамаша, на дороге? Дайте машине пройти.

Мамашей она не была. Во всяком случае, в обычном, буквальном смысле этого слова. Насколько она могла помнить, никогда внутри нее не зрело другое существо, не шевелилось, не выходило наружу и не тыкалось, слепо, в живот в поисках соска.

Такого с ней не приключалось, но она точно знала, какие чувства испытываешь в подобные моменты существования.

Кошки, те сначала становились пугливыми. Они не выходили на свет и не спешили, заслышав шуршание пакетиков с куриными костями и судочков с позавчерашней кашей или супом. Она манила их – кис-кис-кис, но те не шли, таились. Им было стыдно.

Потом все же голод брал свое и беременные кошки начинали есть за двоих, троих, семерых. Сосцы их набухали, животы наливались, и вскоре за тугой барабанной кожей можно было разглядеть мельтешение и толкотню. Рожали кошки молча, только глазами сверкали дико.

Она за кошек переживала, но виду не подавала. Один раз котенок появился на свет в бледно-розовом пузыре. Кошка лизала-лизала пузырь, но не смогла от него избавиться, и котенок скоро умер. Ну мамаша.

– Кис-кис, – говорила она себе под нос. – Кис-кис.

Она и сама знала, что кошек рядом нет и быть не может: шла по узкому пролеску между поликлиникой и жилым домом. Но «кис-кис» все равно приговаривала – оно ее успокаивало, звучало привычно и монотонно, как покашливание, как стук сердца.

Иногда в людных местах на нее посматривали. Женщины брали за руки своих детей. Они побаивались ее, она это точно знала. И усмехалась про себя. Потертое пальто, облезлый меховой воротник. Она бормочет себе под нос «кис-кис», ну и что с того? Она же не прислушивается к тому, что они бормочут? Может, еще запах… подвальные кошки пахнут сладко, пыльно. Может, и она так уже пахнет? Наверняка, ведь иначе кошки не подходили бы к ней так близко, не считали за свою. Не мурлыкали ей в уши.

Кажется, она любила животинок с детства. Теперь уже сложно сказать. Мысли стали ленивые, путаются. Но точно помнит чей-то теплый белый животик и чье-то доброе мурчание. Помнит шершавую прохладу лягушки на ладони. Помнит, как щекочет кожу аккуратно зажатый в кулак жук-пожарник. Помнит, как какой-то мужчина в ярости выбросил с высокого этажа принесенного сыном с улицы щенка. Щенок умер в лужице черной крови. К мужику приезжали менты, но так и не забрали.

Сколько ей было лет, когда она впервые пришла в подвал? Десять? Двенадцать? Шестьдесят? Время так быстро меняется, мысли так легко перепрыгивают с одного воспоминания на другое. А может, это и не воспоминания вовсе, а то, что происходит прямо сейчас? Как понять?

Она в подвале. Пробраться туда совсем несложно, если ты кошка. Нужно просто найти щелку, незапертый лючок, приоткрытую дверь. Может, она попала туда, просочившись между решетками подвальной ямы? Ха-ха, да, так она и скажет кому-то, если спросят. Мур-мяу.

Кошки поначалу дичились, шугались. Она не осуждала – сколько бухих электриков, разочарованных в жизни травильщиков тараканов, а то и голодных бомжей они повидали? Будешь тут шуганый, и правильно. Она и сама старалась избегать людей, лишний раз не отсвечивать. Благо была небольшого размера – легко спрятаться, затаиться.

В подвале пахло плесенью, в трубах гудело. Было тепло и влажно, как в городском бассейне или в лесу после дождика. На вид безопасно.

Сбоку что-то зашуршало, потом мелькнула тень. Кот. Огромный, про таких говорят «матерый». Хвост переломан, ухо разорвано от кончика и вниз. Насколько она могла судить, он был автономен. Ходил по помойкам да охотился, возвращался когда вздумается, чтобы покрыть одну из худых, с затекшими глазами кошек.

Кот ее не интересовал. Он молчал.

Кошки другое дело. Они мурлыкали, пели, вибрировали. Они ластились к ногам, запрыгивали на спину и плечи, мазали хвостами по носу.

Они разговаривали.

Разговоры кошачьи были про холод и тепло, про опасность и не-опасность, про ощущения, запахи. Мир состоял из неровно очерченного квадрата – двора – и подразделялся на подвалы, убежища, трубы теплотрассы.

Она поняла это не сразу – потребовалось время, тишина и внимание, чтобы отделить внутренний кошачий гул от гула подвальных батарей. Чтобы начать различать в нем не слова, конечно, а интонации, звуки.

Она не сразу смирилась с тем, что беззвучный кошачий мир вдруг зашумел и зазвучал. И господь праведный, какие же эти кошки были болтушки!

Кошки голодали. Большинство их разговоров сводились к тому, что и где и когда было или будет съедено. Кошки голодали так сильно, что в головах их не оставалось места ни для чего другого.

Она и так прикармливала их, чем и сколько могла – позавчерашним супом, костями, куриными горлышками, кашей. Кошки съедали все, хотя кашу долго нюхали, почихивая.

Начав понимать кошек, она стала кормить их так сытно, как могла. Теперь с пенсии она покупала кошачий корм в консервах, подогревала его на плите, долго разминала вилкой (не размятый ели плохо, паразитки!), смешивала с рисом или другой крупой. Получившуюся смесь раскладывала по тщательно вымытым пластиковым судочкам.

Судочек – в пакетик. Пакетик – в другой пакетик. Все сложить в клетчатую сумку.

Кошек становилось все больше. Кошки рожали новых кошек, и все они были голодны.

У магазина на боку лежала решетчатая тележка. Рассудила,