Правда, всегда - Нора Томас

еще раз, Лелони. В этой постели ты зовешь по имени только одного мужчину, и уж точно это не Бога.

Мои пальцы сжимают ее клитор, в то время как вторая рука чуть сильнее обхватывает ее горло. Даже не настолько, чтобы перекрыть дыхание, скорее легкое напряжение пальцев, чем давление. Но этого, в сочетании со всем остальным, хватает, чтобы она слетела с катушек. Оргазм накрывает ее резко, почти яростно, и она кричит мое имя, захлебываясь в разрядке. Я больше не могу сдерживаться и кончаю следом за ней, с ее именем на губах.

Объятия после секса никогда не ощущались вот так. Да, я это делал раньше — это часть того, как я обычно забочусь о женщинах, с кем я трахаюсь, но раньше в этом не было такого спокойствия. А сейчас я лежу, прижав к себе Ли, и провожу рукой по ее мягкому, послушному телу, и не могу представить себе ни одного места на земле, где бы я хотел быть больше, чем здесь. В голове начинает шуметь, но я отбрасываю это куда подальше. Я не позволю этой херне испортить такой момент.

Это странно, потому что я никогда не думал, что такие слова вообще могут прозвучать из моих уст. Я не зависим от алкоголя. У меня есть работа, я провожу время с семьей, и, как оказалось, теперь еще и встречаюсь с кем-то. Если бы я был алкоголиком, я бы не справлялся ни с одним из этих пунктов.

Но при этом я человек, привязанный к распорядку. Мне важно, чтобы мой график оставался стабильным. Так уж получилось, что частью этого расписания является то, что я выпиваю пару стаканчиков перед встречей, еще один перед работой и иногда немного, пока прочесываю самые темные уголки Интернета. Моя работа морально выматывает. Мне просто нужно как-то приглушать это, чтобы не сойти с ума от всего дерьма, с которым приходится сталкиваться каждый день и каждую ночь.

Ли переворачивается на спину и смотрит на меня:

— Ну…

Я не сдерживаю смех, он сам срывается с губ:

— Ну?

— Это… произошло. Похоже, с медленным темпом у нас не особо получилось.

Моя рука продолжает легко скользить от ее горла вниз, между грудей, к верхушке ее щелочки, а потом снова поднимается. Я медленно и размеренно вожу ладонью под ее худи, от шеи до киски и обратно, и говорю:

— А кто сказал, что мы не можем идти медленно? Технически, для меня это было как раз медленно. Ты ведь даже не полностью голая.

Она закатывает глаза с улыбкой:

— Ты просто невозможный. И вообще, что значит «это было медленно для тебя»?

— А можно я наложу вето?

Она мотает головой:

— Нет, мы договаривались, что вето, только на тяжелые темы. А это просто звучит так, будто тебе стыдно.

— Мне не стыдно, Умная девочка. Я расскажу. Просто не хочу, чтобы ты думала, будто тебе нужно быть кем-то другим другим ради меня, или притворяться, что тебе нравится то, что на самом деле не нравится.

Это привлекает ее внимание. Она морщит нос и хмурит брови. Такая, блять, милая, что у меня аж дыхание перехватывает.

— Объясни, — в голосе звучит такая уверенность, что мой член тут же дергается в ответ.

Я не успеваю ответить, потому что вижу, как ее взгляд цепляется за мою татуировку. Ее татуировку. Азиатская лилия-звездочет занимает почти всю левую часть груди. Она, скорее всего, не заметит, но в линиях каждого лепестка спрятана буква R. Это была моя первая татуировка, я набил ее в восемнадцать. И это единственная татуировка с цветом на всем моем теле.

— Вау, это… Мак, это просто потрясающе. Лилии-звездочеты — мои любимые цветы. Но почему она единственная цветная? — ее пальцы осторожно обводят контур, будто цветок может соскочить с моей груди и ожить.

— Потому что это единственная, что имеет значение, — я стараюсь вести себя так, будто она только что не выбила из меня всю почву под ногами. Я знаю, что это ее любимый цветок. Именно поэтому он здесь. Но она пока не готова узнать об этом.

— Нужно наложить вето?

— Да, давай вето, — я целую кончик ее носа.

— Ладно, возвращаемся к теме спальни. Объясняй, — она так резко меняет тему, что мне нужно несколько секунд, чтобы сориентироваться.

— Мои вкусы в постели… скажем так, эксцентричные, — я стараюсь мягко подвести к разговору, но, по правде говоря, можно ли вообще начать такую тему легко?

— А если говорить прямо? — она поднимает одну бровь, и от этой дерзости у меня в голове вспыхивает одна-единственная мысль: как же я хочу выбить из нее всю эту чертову спесь.

— Говоря прямо, я был участником восьми разных клубов, от здешних до нью-йоркских. Раньше ездил туда, чтобы удовлетворить свои желания. Но вот уже как тринадцать месяцев, ни в один не ходил.

Она убирает мою руку со своего живота, где она только что покоилась, и поднимается, опираясь спиной о изголовье кровати.

— Что, прости?

— Я увлекся этим еще до того, как мне вообще исполнилось восемнадцать. В прошлом году случилась одна херня, и я завязал. С тех пор у меня не было ни одной партнерши. До этого утра.

Я вижу, как в ее голове лихорадочно крутятся мысли.

— То есть ты... покупаешь женщин? — она вскакивает с кровати, хватает телефон с тумбочки и подносит его к уху. — Тебе нужно уйти. Все это было ошибкой. Уходи.

Я не успеваю ничего сказать, как на том конце провода уже берут трубку. Мне не приходится долго гадать, кому она звонит.

Ее голос срывается, когда она говорит:

— Дитер. Ты где? Он такой же, как они. Забери меня.

Нет. Ох, дерьмо, нет. Я разрываюсь между желанием успокоить ее и необходимостью заставить выслушать меня. Я не могу позволить ей думать, что я, блять, покупаю женщин. Подхожу к ней медленно, наклоняюсь и аккуратно вынимаю телефон из ее руки, подношу к уху:

— Дитер.

Голос на том конце буквально кипит от ярости, он звучит так, будто к концу этого утра у меня уже не будет члена.

— Что ты, блядь, сделал с моей сестрой, Бирн? Сейчас только восемь утра, как ты уже успел все проебать?!

— Ничего. Я ничего не сделал. С ней все в порядке. Мне просто нужно объяснить ей, что это за клуб, и все.

Дитер понимает, о чем я говорю, потому что он тоже там состоит.

— Ты клянешься, что это все? — слышу, как в его голосе злость понемногу уходит.

— Клянусь. Поговори с