Правда, всегда - Нора Томас

ней. Скажи ей, что я, блять, не торгую женщинами. Я должен это исправить.

Я возвращаю ей телефон и начинаю натягивать боксеры и джинсы, пока она заканчивает разговор с братом. Чувствуя, как фляжка давит на бедро, выхожу из ее комнаты в поисках того, что поможет заставить ее меня выслушать.

Дойдя до прачечной в конце коридора, я достаю фляжку из кармана и опустошаю ее до дна. Найдя то, что мне нужно, возвращаюсь обратно в спальню.

Мы сталкиваемся в дверях, она как раз идет из кухни.

— Это зачем? — ее пульс резко учащается, когда она замечает веревку в моей руке.

— Пойдем, я тебе покажу.

Ли уже несколько минут смотрит на меня так, будто я окончательно ебнулся, пока я привязываю веревку к стойкам ее изголовья, а потом занимаюсь скользящими петлями для своих запястий. Я никогда раньше не делал ничего подобного. Я живу за счет контроля. Я держу все в своих руках и ни за что не отдам его кому-то еще. Но Ли должна понять, что это не насилие и не абьюз, что за этим не стоит ни агрессия, ни угроза. Это доверие. Это выбор. Это безопасность. Когда я заканчиваю с узлами, я разворачиваюсь к ней.

— Ладно, смотри, как это будет. Я сяду, облокотившись на изголовье, а ты наденешь на мои запястья эти наручники. Как только ты их затянешь, я больше никуда не денусь. Я не смогу пошевелить руками, не затянув веревку сильнее. Я буду полностью в твоей власти. Я расскажу тебе все, что ты захочешь знать, но так ты будешь уверена, что я не вскочу и не причиню тебе вреда.

Она переводит взгляд с веревок на меня, пока я устраиваюсь у самого центра изголовья.

— Ты не сможешь их развязать? Вообще?

Я качаю головой и отвечаю:

— Нет, детка. Я не смогу.

Мои руки лежат по бокам, полностью расслабленные, пока она подходит ко мне и застегивает наручник на моем левом запястье, а потом переходит к правому. Сделав это, она отступает от кровати, и в ее глазах появляется дерзкий, опасный блеск.

Если бы я сейчас не взмок от пота и мое сердце не хреначило, как будто вырывается наружу, я бы, наверное, успел оценить, насколько охуенно она сейчас выглядит.

— Потяни, — требует она, и я вижу, как ощущение власти захлестывает ее целиком.

Желание проучить ее сейчас почти невыносимо, но это нужно ей. И это была моя идея. Поэтому я молча дергаю за веревки, заставляя их впиться в запястья еще сильнее.

— Видишь? Я не могу никуда уйти.

— Ты насилуешь женщин, — произносит она так, будто это установленный факт. И от одного только звучания этих слов у меня начинает подступать тошнота.

— Нет. Никогда. Я бы не смог, — говорю я честно. — Если бы я правда был таким, ты думаешь, Дитер стал бы просить тебя выслушать меня?

Она обдумывает это в течение минуты, прежде чем заговорить:

— Ладно, тогда объясни мне. Потому что ты же знаешь, через что мы с Никс прошли. А «клубы» в нашем мире — это места, где женщин покупают и продают.

— Во-первых, я взрослый мужчина, который играет только со взрослыми людьми, прошедшими проверку документов и медицинские обследования. Я не делаю ничего без презерватива, стоп-слова и подробного разговора о границах. Во время сессий в организме ни у кого не должно быть никаких веществ. Места, куда я раньше ходил, работают легально. Все приходят туда по собственной воле и платят за это. Если тебе нужно, чтобы доверять мне, я могу достать тебе отзывы и рекомендации. У меня никогда не было проблем с сабмиссивами.

— Тебе нравится контролировать? — это единственное, что она отвечает.

— Да.

— Вы заранее договариваетесь том, что вы собираетесь делать?

Она права, этот разговор чертовски неловкий. Обычно таким он не бывает. За эти годы я провел тысячи таких бесед. Но сейчас я говорю с женщиной, на которой бы женился, не задумываясь, если бы был хоть малейший шанс, что она не рассмеется мне в лицо, услышав предложение.

— Да, Красотка. Подписываются контракты. Все официально, все легально.

— Ты сказал "другие взрослые".

— Да. От двадцати одного года минимум и до тридцати трех максимум, — я даю ей больше информации, чем она просит, потому что не хочу, чтобы у нее оставались хоть какие-то сомнения.

— Нет, я имею в виду, ты не сказал «женщины». Ты специально сказал — другие люди.

А, вот о чем она.

— У меня были и мужчины, и женщины в роли сабмиссивов, если ты об этом.

Реакция, которую я ожидал, так и не приходит. Она просто кивает:

— Ладно. Ты сказал, что завязал тринадцать месяцев назад. Почему?

Блять.

Глава 14

Ли

Мак выглядит таким уязвимым, сидя на моей кровати, с раскинутыми руками, прикованными к изголовью наручниками, которые я надела ему на запястья. Он только что ответил на все мои вопросы, и даже на те, которые я еще не успела задать, и открылся мне в плане своей сексуальности. Решив, что он не причинит мне вреда, я сажусь прямо перед ним, скрестив ноги. Он колеблется, и у меня возникает ощущение, что он бросил клубы из-за меня. Это ощущение подтверждается, когда он, наконец, отвечает на мой вопрос.

— Когда мне было семь, мою лучшую подругу детства похитили. Тринадцать месяцев назад мы узнали, что она мертва. С тех пор я ни разу не переступал порог клуба.

Его глаза отводят взгляд от моих и опускаются к его ногам.

У меня разрывается сердце от желания рассказать ему правду, но я не могу. Пока не могу. Поэтому я даю ему то, что в силах дать:

— Мне жаль.

Я расстегиваю его наручники и забираюсь к нему на колени, сворачиваясь клубком в его объятиях. Его руки тут же обхватывают меня, надежно и крепко.

— Все нормально. Мое сердце было разбито очень долго, но, кажется, сейчас я наконец-то начинаю находить хотя бы некоторые его осколки.

Пока он говорит, его ладонь медленно скользит вверх-вниз по моей спине.

— Я бы не стал встречаться с мужчиной. Я знаю, ты не спрашивала, но все равно. Меня не привлекают мужчины в романтическом смысле. Меня привлекал рот и дырка. Это звучит отвратительно и грубо, я понимаю, но это правда. Тогда мне просто был нужен кто-то, кто позволит мне взять верх. На остальное мне было плевать.

— Мне все равно. Для меня важно только одно, кого ты хочешь сейчас.

— Тебя, Красотка. Только тебя.

Он