Место под солнцем - Полина Дашкова

– Я мужчина. Мне можно.

– Класс! – засмеялась Катя. – Высокий класс! – И дажетихонько поаплодировала.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! – Он опять сталсрываться на крик.

– Подожди, не кричи. Ну скажи мне, зачем я тебе нужна? Утебя ведь столько «солнышек», они такие яркие, романтические, возвышенные. А я– скучная, холодная, циничная. Разве тебе со мной интересно?

Он уставился на нее, как будто увидел впервые, растеряннозахлопал глазами, несколько раз открыл рот, словно рыба, выброшенная на песок,и наконец хрипло произнес:

– Катька, ты что, правда собираешься от меня уйти? К нему? Кэтому?!

– Пока это преждевременный разговор.

– Что значит – пока?

– То и значит, – вздохнула Катя. – Прости, Глеб. Я оченьхочу спать. – Она встала и направилась в ванную. – Прости меня, давай мыперенесем этот разговор на другой раз.

– Какой другой раз? – Он схватил ее за руку. – Когда тысообщишь мне, что уходишь? Поставишь перед фактом?

– Я обещаю предупредить заранее, – усмехнулась Катя.

– Ты никуда не уйдешь. Поняла? – Глеб дернул ее за руку,почти насильно потащил назад, в кухню. – Сядь. Мы не договорили! Скажи, тысделала это мне назло? Ты хотела доказать мне что-то? Ты доказала. Я понял. Да,я иногда веду себя как свинья. Но ты тоже хороша!

– Глеб, ты прекрасно понимаешь, я ничего тебе не хотеладоказать. Я просто устала.

– Устала? Давай поедем на Крит, отдохнем. Кстати, отличнаяидея, дом простаивает, сильной жары там еще нет… Катька, мы просто давно небыли вдвоем. Мы же нормальные люди. У меня своя жизнь, пусть у тебя будет своя.Я понимаю, тебе обидно… Ну трахайся ты с ним на здоровье, я же не против!Только не уходи. Смешно, в самом деле!

– Глеб, ты сам сказал, я слабоумная, – напомнила Катя, –зачем тебе брать с собой на Крит слабоумную жену? Мы с тобой пробовали совсемнедавно побыть вдвоем на Тенерифе. Это было всего лишь в декабре. И чтополучилось? Не отдых, а сплошные ссоры. Возьми лучше какое-нибудь романтическое«солнышко». Олю, например.

– Но ты же всегда знала… И никогда ничего… Ты так себя вела,будто тебе это без разницы.

– Просто тебе, Глебушка, удобно было думать, что мне это безразницы. А так не бывает. Я ведь живой человек… Ладно, хватит. Ты знаешь, яненавижу выяснять отношения.

– Ты никогда меня не любила, – он стал опять расхаживать покухне, из угла в угол, – если бы любила, ты бы боролась! Хотя бы раз наорала наменя, спросила, где я был, устроила бы сцену! Но ты молчишь, словно ничего непроисходит, а потом вдруг ни с того ни с сего выкидываешь такой вот фортель!Это нечестно!

– Да, это нечестно. Прости, что я не устраивала тебе сцен.Прости, что я не могу орать и бороться. Я плохая, ты хороший. И давай на этомпока остановимся. Иди спать, Глеб.

Не глядя на него, она ушла в свою комнату, где был балетныйстанок и в углу стояла маленькая тахта. В последнее время она все чаще спала нев спальне, а здесь.

Не было сил раскладывать тахту, стелить постель. Она снялаюбку, блузку, натянула старую длинную футболку и, свернувшись калачиком подтонким пледом, моментально уснула.

Проснулась она от того, что Глеб улегся рядом, руки его былиуже под футболкой.

– Катька, давай правда слиняем от них от всех на Крит! Нучего ты, в самом деле? А, Катюха, устроим себе маленький праздник? Катька, нухватит дурить! – Он резко развернул ее к себе лицом.

– Глеб, не надо, ну не надо сейчас… не могу… не хочу… Онзажал ей рот горячей влажной ладонью.

– Ему можно, а мне нельзя? С ним было в кайф, а со мной нет?

Катя ничего не чувствовала, кроме усталости и жалости ксебе, к Глебу, к их дурацкой бестолковой совместной жизни, в которой, конечно,была любовь, но какая-то грубая, глупая. Глеб все время играл в роковогоплейбоя, без конца самоутверждался. Его мужская лихость была шита белыминитками. Во все стороны неприлично торчала грязноватая драная подкладка –слабая, смутная душа вечного мальчика, вредненького, капризного дитяти.

И тогда, три месяца назад, Глебу, и сейчас, его отцу потелефону, можно было сказать: не было ничего. Ничегошеньки между мной и ПашейДубровиным в ту ночь не произошло. Мы просто сидели и разговаривали. Но почему,собственно, надо оправдываться? С какой стати?

Подметки зимних сапог потихоньку отваливались. Еще немного,и придется ходить босиком либо в белых чешках, которые Маргоша надевает науроках танца и сценического движения. Собственно говоря, все равно получаетсяпочти босиком. Пока добежишь по ноябрьской слякоти от дома до метро, ногипромокают насквозь. Ноябрь только начался, а снег уже падал, бесконечный,густой, мокрый, и тут же таял, превращался в ледяную кашу под ногами.

Маргоша мерзла нещадно. От ветра слезились глаза, текладешевая тушь с ресниц. Сквозь курточку на свалявшемся рыбьем меху Маргошавпитывала ледяной ветер всей кожей, каждой порой. Под тонким свитерком,связанным из старых разноцветных клубочков, тело покрывалось мурашками,сжимались, морщились соски, хотелось не просто в тепло, хотелось в пекло, впарилку, в жаркую баню, чтобы пар обжигал, продирал до костей.

В метро была давка. Маргоша влетела в переполненный вагон,кое-как втиснулась и попыталась расслабиться, согреться, перевести дух. Онаопаздывала на первую пару, как всегда, а потому мчалась до метро галопом.

Поезд тронулся, в черном стекле Маргоша поймала своеотражение и привычно отметила, что из всех лиц, отражающихся рядом, ее – самоекрасивое.

Каменный живот гражданина справа и ватная задница гражданкислева так напирали, что трудно было шевельнуться, вытянуть руку, поправитьвыбившуюся из-под вязаной шапочки прядь. У гражданина была круглая бородка икруглый крупнопористый нос. От гражданки разило потом и парикмахерской. Головаее была в тугих желтых колечках, у шеи торчали прямые, не попавшие на бигудипряди, предательски черного цвета.

«Интересно, как можно жить в таком виде? – думала Маргоша,воротя нос от мясистого затылка женщины. – И ведь ест все – макароны, пирожныес кремом, ни в чем себе, любимой, не отказывает, и в зеркало на себя смотриткаждый день не без удовольствия, волосы красит, химию делает в парикмахерской.Я бы в таком вот виде и часа не прожила, из окошка выбросилась».

Женщина повернула голову, в толстом ухе сверкнул ледянымогнем бриллиант, не меньше четверти карата. Камень был настоящий, высокойчистоты, не какой-нибудь фианит или циркон. Уж в этом Маргоша знала толк.