Место под солнцем - Полина Дашкова

– Да, действительно… Он отправился на кухню, тихо загуделакофемолка. Катя скинула туфли, уселась поудобней, поджав ноги. Только сейчасона почувствовала, как ужасно устала. День был бесконечно длинный, дурацкий.Она приехала в театр к девяти утра, перед репетицией был сбор труппы, случиласькакая-то некрасивая склока, и Кате пришлось в ней разбираться, потом, нарепетиции, она больно подвернула большой палец. Старенькие любимые пуантыпорвались, почти истлели, Катя решила надеть их в последний раз, и вотрезультат. Палец до сих пор побаливает. Для любого нормального человекапустяки, но для танцовщика – серьезная неприятность. А потом, после того какона особенно удачно исполнила свой знаменитый прыжок с па балоттэ, ГаляМельникова, молоденькая, очень талантливая солистка, хлопая ясными голубымиглазками, с искренним возмущением произнесла: «Нет, ну какая стерва этаНикифорова! Она говорит, будто ты теряешь форму, легкость уже не та. Ну тыподумай, совсем старуха сбрендила. Нет, просто интересно, с чего она этовзяла?!»

Людмила Анатольевна Никифорова была старым, очень опытнымпедагогом. Катя училась у нее пять лет и очень дорожила ее мнением. Это многиезнали. Никифорова всегда говорила правду. Но только в глаза и наедине. Заглаза, публично, а тем паче Гале Мельниковой на ушко, ничего подобного онасказать не могла.

Стало грустно, что из милой талантливой Гали полезла бабскаязлая зависть. Дело обычное, удивляться и расстраиваться глупо. Наоборот, еслизавидуют, значит, есть чему. Но за Галю обидно. Раньше в ней этой гадости небыло.

В общем, все мелочи, но слишком уж их много для одного дня,даже такого длинного. А про Глеба с его братками-башкирами и «солнышком» Олейлучше вообще не вспоминать.

Катя сама не заметила, как задремала в уютном кресле подсладкие голоса негритянского квартета. Паша удивленно и растерянно застыл напороге с подносом, потом тихонько, на цыпочках подошел к журнальному столику.Звякнула кофейная чашка. Катя открыла глаза.

– Простите… – Он даже покраснел от смущения.

– Это вы меня простите, Паша. Вы, наверное, тоже устали. Янагрянула к вам по-хамски, да еще уснула… Я, пожалуй, вызову такси и поеду. –Она посмотрела на часы. – Ужас, половина второго!

– Нет, что вы! Я совершенно не устал. И вообще… У меня такредко бывают гости, тем более вы… Я скоро совсем одичаю. Общаюсь только скомпьютером.

– Ну что вы, Паша! Вы светский человек. Вы же почти каждыйвечер ходите на балет.

Он разлил кофе по чашкам, уселся в скрипучее неудобноекресло напротив Кати, долго молчал, а потом вдруг произнес совсем тихо:

– А вы не хотите спросить почему? Катя отхлебнула кофе и, неглядя на него, быстро произнесла:

– Нет. Пока не хочу. Но мне всегда приятно видеть вас взале.

– Спасибо. Перевернуть кассету? Или поставить что-нибудьдругое?

– Не надо… Паша, а вы со своим братом, которому восемь лет,общаетесь? Как его зовут?

– Арсений. Иногда я беру его к себе на выходные. Ну, сейчасредко, а раньше, когда он был совсем маленький… Знаете, однажды я повел его взоопарк, ему тогда было три года, он испугался бегемота и так громко заплакал,что даже бегемот удивился… Паша начал рассказывать про своего сводного брата,потом вспомнил что-то смешное из собственного детства, Катя тоже сталавспоминать какие-то истории, всякая неловкость пропала. Незаметно перешли на«ты».

Катя впервые вгляделась в его лицо, ничем не примечательное,пожалуй, даже некрасивое, но породистое, умное, с высоким лбом, с жесткойпрямой линией рта. Небольшие голубые глаза, короткие, чуть вьющиеся темно-русыеволосы. Когда он снимал очки, взгляд становился усталым и немного растерянным.

За окном гремел гром. Редкий крупный дождь перешел в ливень.Легкая занавеска надулась пузырем, быстро, тревожно затрепетала, как крылоогромной ночной бабочки, и застыла, пойманная хлопнувшим окном. Совсем близко,на Патриарших, частые тугие капли стучали по листьям, по тусклой ряске пруда.Утки теснились в своих игрушечных домиках, в душной влажной темноте прижималисьдруг к другу теплыми подстриженными крыльями, перебирали перепончатымивишневыми лапками.

По Садовому кольцу проносились редкие машины, вспыхивалиогни, светились брызги, вылетая из-под колес. В огромной пустой квартире в домена Мещанской злой, взвинченный, совершенно протрезвевший Глеб Калашников сиделна кухне в одних трусах, курил, слушая, как механический голос повторяет втрубке:

– Абонент временно недоступен… Домой она вернулась раннимутром, тихонько открыла дверь, скинула туфли в прихожей. От бессонной ночипознабливало. Глеб спал, свернувшись калачиком, на кухонном диване. Она хотелабыстро прошмыгнуть в ванную, но он услышал, вскочил, щуря сонные глаза, хриплопроизнес:

– Где ты была?

– В гостях.

– Ты не могла хотя бы позвонить? Зачем ты отключила свойтелефон? Я чуть с ума не сошел. У кого ты была?

– Не надо, – устало вздохнула Катя, – тебе навернякапозвонил охранник Эдик и сообщил, с кем я уехала из театра. Иди спать, Глеб.Пять часов утра.

– Мне звонил не только Эдик, – медленно, сквозь зубыпроцедил Глеб, – кроме него, еще двое посчитали своим долгом сообщить. Тысовсем сбрендила? В следующий раз, когда решишь потрахаться с этим своим тихимпридурком… Как его? Петя? Паша?..

Катя открыла рот, чтобы сказать: «Успокойся, ничего небыло», но он стал орать, и ей расхотелось отвечать, возражать, оправдываться.Он ругался так грязно, так долго, что Кате стало его жалко. Она слушала, непроизнося ни слова в ответ, ждала, когда он успокоится.

Потом он молча ходил по кухне из угла в угол. Наконецостановился и вполне спокойно, не глядя ей в глаза, произнес:

– Ты можешь спать с этим своим тихим придурком. Можешь, яразрешаю. Только делай это так, чтобы никто не свистел мне в уши. Но я ведьтебя знаю, ты же слабоумная. Ты считаешь, если один раз трахнулись, надо тут жежениться. Так вот, предупреждаю. Если ты от меня уйдешь, театра не будет. Твоядрагоценная гениальная труппа останется на улице. Ну, кое-кого я, так и быть,возьму в стриптиз. Мне как раз нужны свежие девочки и мальчики. Твои балетныеподойдут.

– Значит, ты разрешаешь мне спать с ним? – тихо уточнилаКатя. – Ты разрешаешь? И печать шлепнешь, и подпись свою поставишь? А как – порасписанию? Или у нас будет скользящий график?

– Прекрати! – Он шарахнул кулаком по столу и опять сталорать.

– Глеб, скажи мне честно, – попросила Катя, когда онуспокоился, – за эти восемь лет был хотя бы один месяц без «солнышек»?