Место под солнцем - Полина Дашкова

А вот если Глеба заказал Егор Баринов, тогда совсем другойполучается расклад. Тогда хреново, очень даже хреново… Советник президента ЕгорНиколаевич Баринов был одним из самых дорогих приобретений вора в законе ВалерыЛунькова. В наше время каждый уважающий себя вор просто обязан купить себеполитика, а лучше нескольких. И здесь не стоит мелочиться. Скупой, какизвестно, платит дважды, причем второй раз иногда приходится платить своейсвободой и жизнью.

Валера не поскупился. Конечно, Баринов был не единственнымлуньковским политиком, но самым влиятельным и серьезным. А в последнее времяЕгор Николаевич стал совсем уж серьезным, почувствовал себя крутым, гонорпоявился, этакая снисходительность в голосе.

Валера сначала только усмехался про себя: «Эй, ты,охолонись! Кто за кого платит? Кто здесь хозяин? Ну-ка, к ноге! Сидеть! Знайсвое место».

Потом он стал произносить это вслух, немного мягче, но смыслбыл тот же. Однако Баринов не понимал, наглел, иногда даже хамил. Валеразаводился медленно. Он мог долго терпеть. Со стороны казалось, что он такойдобродушный, терпеливый. На самом деле он в отличие от многих своих коллег понелегкому воровскому ремеслу предпочитал сначала подумать, понаблюдать, понять,почему человек нехорошо поступает, а потом уж наказывать. Оторванную голову наместо не приставишь. Это только на далеком острове Джамайка черные шаманыоживляют мертвецов. И то неизвестно, может, просто фокусы показывают, как вцирке… Амбиции Баринова сами по себе Валеру не трогали. Баринов был изкомсомольских шавок, начинал чуть ли не инструктором горкома, а стало быть, смолодости слушался чьих-то строгих команд: «Сидеть! Лежать! Голос!» Ну пустьсебе тешится на старости лет, пусть играет в «крутого», лишь бы делу это невредило. Но мудрый вор Валера в последнее время стал опасаться, не стоит ли занаглостью карманного политика нечто более серьезное и весомое.

Например, страх. Панический, потный ужас. Одни со страхуумнеют, другие тупеют. Есть такие, которые начинают ползать на коленках и могутдаже в штаны наложить. Но некоторые, наоборот, начинают хамить, задираться –отчаянно и бездумно, не рассчитав толком своих жалких сил.

Если Баринов наглеет от страха, значит, кто-то хорошо егонапугал. Уж не Глеб ли Калашников?

– Надо выбрать хороший портрет. Самый лучший, – сказал потелефону Константин Иванович, – знаешь, я смотрел альбомы, у меня, оказывается,только детские фотографии. Все кончается восемнадцатью годами. Ты попробуйподобрать что-нибудь.

– Хорошо, я посмотрю, – ответила Катя, – вы хотите, чтобы напамятнике была фотография?

– Да, на фарфоре. И еще я хочу повесить дома большой портретв рамке. Знаешь, оказывается, у меня сохранились мосфильмовские фотопробы. Тамему двенадцать. Помнишь фильм «Каникулы у моря»? Он сыграл главную роль. Надовзять пленку в архиве, перегнать на кассету. – Константин Иванович тяжеловздохнул. – Что-то я еще хотел сказать тебе, деточка… Ах, да, нам с тобойпридется решать серьезные деловые вопросы. Ты только пойми меня правильно,детей у вас с Глебом нет, ты молодая красивая женщина, довольно скоро тызахочешь как-то устроить свою личную жизнь. И рядом с тобой окажется совершенночужой человек, который… – Я поняла, Константин Иванович, – перебила Катя, – нодавайте поговорим об этом чуть позже, хотя бы после похорон. Не по телефону ине в начале второго ночи.

– Да, прости. Я плохо сейчас соображаю. Все путается вголове. Совсем не сплю, а снотворное принимать не рискую. В моем возрасте стоиттолько начать, и сразу организм привыкает. Маргоша замучилась со мной. Знаешь,я вдруг вспомнил, как месяца три назад, тоже в начале второго ночи, я говорил сГлебом по телефону. Ты исчезла куда-то. Он страшно переживал. Он очень любилтебя, деточка. Все эти ужасные сплетни про его… – Константин Иванович, мне деланет до сплетен. А сейчас тем более.

– Да, конечно. Ты мне дай знать, когда придешь в себя ибудешь готова к серьезному деловому разговору. Хорошо?

– Я и так готова, – жестко сказала Катя, – для этого мне ненадо приходить в себя. Не думаю, что у вас со мной возникнут проблемы. Позакону мне положена одна треть имущества. На большее я не претендую. Но это всеравно решать не вам и не мне.

– Интересно, кому же?

– Константин Иванович, ну вы же знаете, – вздохнула Катя, –прекрасно знаете. Все, что касается доходов казино, решает Валера Луньков.

– Откуда в тебе, деточка, столько цинизма? – жалобно спросилКалашников после долгой паузы.

– Это врожденное, – хмыкнула Катя.

– Да, ты умеешь все огрублять. Твоя жесткость всегда ранилаГлеба. Он был тонким, чувствительным мальчиком. Ты ведь никогда его непонимала, не ценила… – Константин Иванович, чего вы от меня хотите? – усталоспросила Катя.

– Ничего. Просто это ледяное спокойствие мне кажетсястранным. Ты не проронила ни слезинки. Глеб еще не похоронен, а ты уже заняласьдележом имущества. Не рано ли?

– По-моему, это была ваша инициатива, Константин Иванович.Давайте лучше прекратим этот разговор и пожелаем друг другу спокойной ночи.

Калашников молчал очень долго. Катя уже хотела нажать кнопкуотбоя, решив, что разговор окончен. Но тут услышала тихий, сдавленный всхлип:

– Прости меня, деточка. Я несу невесть что. Прости меня изабудь все, что я тебе наболтал сейчас. Это нервы, ты должна бытьснисходительна. У нас общее горе.

– Да, дядя Костя. У нас общее горе.

– Ты простила меня? Ты не станешь обо мне плохо думать?

– Нет. Я буду думать о вас только хорошо. Ложитесь спать,дядя Костя, поздно уже.

– Да, Катенька. Очень поздно. Ты точно меня простила?

– Ну простила, простила… Спокойной ночи.

– Обнимаю тебя, деточка.

После разговора остался противный, липкий осадок. КонстантинИванович как бы походя, между прочим обмолвился о той единственой ночи, когдаКатя позволила себе не ночевать дома, явилась ранним утром. Не его это дело. Исовсем уж нехорошо упоминать об этом в связи с дележом наследства.

Это было чуть больше трех месяцев назад. Кончался май. Шлитеплые шумные дожди. В театре давали «Лебединое озеро». Глеб привел каких-тонефтяных башкиров и посадил в первый ряд. В антракте вся компания ввалилась кКате в гримуборную.

Башкиров было трое. Один пожилой, в национальной войлочнойшапке, в мягких сапожках с задранными носами, все время мычал про себя какой-тозаунывный степной мотив, ни с кем не разговаривал, смотрел в одну точкуглазами-щелочками. Как потом выяснилось, он был старший, главный. Другие двое,молодые, бойкие, кривоногие, болтали без умолку, матерились, ржали,рассказывали неприличные анекдоты. Голоса у них были высокие, почти женские. Отвсех троих разило за версту крепким перегаром.