Место под солнцем - Полина Дашкова

К Кате они ввалились с откупоренной бутылкой французскогоконьяка, тут же стали пить прямо из горлышка, по очереди, и все совали бутылкуКате:

– Выпей с нами, красавица, что ты ломаешься?

– Слушай, зачем такой худой-усталый? Эй, Калашник, ты пачымуплохо кормишь свою жену? У меня чытыре жены, все толстый, мясистый, красивый, ау тебя одна, смотри какие ручки у нее слабий. Женщина должна дома сидеть, а непо сцене прыгать.

При этом один, самый пьяный, со смехом стал щупать Катиноголое плечо. А Глеб сидел в кресле, закинув ноги на маленький журнальныйстолик, и разговаривал по радиотелефону.

– Ну, солнышко, не обижайся, – тихо ворковал он в трубку, –у меня очень важные гости… Ну, давай завтра… Я тебе обещаю… Оль, перестань, незаводись… На важных гостей, которые не ведали, что творили, он не обращалвнимания. Катя знала, кто такая эта Оля. Терпение лопнуло.

– Пожалуйста, выйдите отсюда все, – сказала она спокойно,стараясь не повышать голос.

– Глеб, нас здесь не уважают, – рыгнув, заметил один изгостей.

– Все, целую тебя, солнышко, не грусти, – пропел Глеб втрубку и недовольно посмотрел на жену:

– Кать, ну ты чего?

– Ничего. Уведи своих важных гостей. Мне надоело.

– Что тебе надоело? Чем ты недовольна? Ну, выпили людинемного. У нас были серьезные переговоры, надо расслабиться.

– Вот и вел бы их расслабляться в казино, на стриптиз, а нев театр. Все, мне на сцену через три минуты. Уматывайте отсюда.

И тут подал голос старший. Он перестал мычать свой нудныйнациональный мотивчик, уставился на Катю тусклыми глазами-щелочками и произнесочень низким, скрипучим голосом:

– Зачем ты нас обижаешь, женщина? Так не разговаривают сгостями.

Повисла напряженная тишина. Было слышно, как тяжело, сприсвистом, дышит старый башкир. Не дожидаясь, чем кончится этот идиотизм. Катявышла из гримуборной, тихо прикрыв за собой дверь.

В следующем акте четыре места в первом ряду были пусты.

Она пыталась уговорить себя, что для партии Одилии оченьподходит состояние взвинченности и обиды. Отличная получается Одилия – злющая,разъяренная стерва. Но вместо энергичной злости навалилась душная, вялая тоска.Последний акт Катя танцевала на автопилоте, равнодушно, автоматически считаяпро себя каждое па. Сколько их еще там осталось?

Ее состояние сразу передалось залу. Балет уже не смотрели, атерпели, ждали, когда наконец упадет занавес, хотели скорей домой, ктелевизору. Ну что за скука, в самом деле!

Катя знала, завтра ей станет стыдно. Ни зрителям, ни труппе,ни партнеру Мише Кудимову нет дела до ее настроений и обид на мужа. Она почтипроваливает последний акт балета, и никто, кроме нее, не виноват в этом.

В пятом ряду, с краю, она увидела Пашу Дубровина иобрадовалась. Он ходил почти на каждый спектакль. Сначала Катя холодноудивлялась, замечая в зале его лицо. Потом привыкла. За это время они успелинесколько раз коротко поболтать у служебного выхода.

– Ну что? – спросила как-то Катя. – Вы все-таки сталибалетоманом?

– Нет. Я по-прежнему балет не люблю.

– И вам не скучно сидеть в зале? Не жалко времени и денег?

– Нет.

– У вас есть семья, дети?

– Нет… Эти случайные разговоры ничем не заканчивались. Катядумала, он скоро исчезнет. Ведь нет никакого отклика с ее стороны. Ни намека наотклик, только равнодушное «спасибо, всего доброго…».

Но сейчас, чувствуя, что проваливает спектакль от тоски, от обидыи мерзкой, дрожащей, почти истерической жалости к себе, Катя остановила взглядна таком знакомом, уже привычном и все еще чужом лице Паши Дубровина иподумала: хорошо, что он здесь.

Занавес упал. Зал побил в ладоши вежливо и вяло. На поклонвышли всего один раз. Наспех сняв грим и переодевшись, Катя выбежала на улицу исразу, как всегда, увидела черную «восьмерку» в глубине двора. Паша стоял,прислонившись к машине, и курил.

В театре давно знали Дубровина в лицо, многие здоровались сним почти как со своим. Но когда на глазах у охранника и нескольких артистов,выходивших вместе с Катей, она села не в свой «Форд», а в черную «восьмерку»Дубровина, две девочки из кордебалета многозначительно переглянулись, МишаКудимов удивленно присвистнул и покачал головой, а охранник в камуфляжерешительно шагнул к «восьмерке» и, наклонившись, спросил через открытое окно:

– Екатерина Филипповна, вы как, машину на ночь здесьоставляете?

– Да, Эдик. Сигнализацию я включила, – устало ответила Катя.

Черная «восьмерка» газанула и покинула двор.

– Куда мы поедем? – спросил Паша.

– Давайте просто покатаемся по ночной Москве. Если дождькончится, можно погулять где-нибудь, на Чистых прудах или на Патриарших.

– Дождь вряд ли кончится. Ночью обещали грозу. А я живунеподалеку от Патриарших. Если вы хотите погулять, можно поехать туда. Начнетсягроза – мы успеем добежать до моего дома. А поужинать не хотите?

– Чаю хочу. Но не в ресторане, а где-нибудь, где тихо и нетникого.

– Понятно, – кивнул Паша, – тогда тем более лучше поехать кПатриаршим, а потом зайти ко мне. Чай и тишину я вам гарантирую.

– Я ужасно танцевала? – спросила Катя после паузы. – Этобыло очень заметно?

– Нет. Немного иначе, не как обычно. Но совсем не ужасно.Знаете, мне показалось, вам стало жалко злодейку Одилию.

– Нет, – покачала головой Катя, – мне стало жалко другуюзлодейку. Себя.

– Иногда надо себя пожалеть. Просто необходимо.

– Наверное.

Несколько минут ехали молча. Ночь была теплая, с сильнымветром, с редким крупным дождем. Машина свернула на Патриаршие, замерла насветофоре, и в приоткрытых окнах стал отчетливо слышен радостный, тревожныйшепот мокрых майских тополей.

– Катя, неужели вы так переживаете из-за этих пьяныхвосточных людей, которых ваш муж приволок к вам в гримуборную в антракте? –спросил Паша. – Я еще ни разу не видел вас такой грустной.

– Откуда вы знаете про восточных людей? – улыбнулась Катя.

– Я заметил, как они шли за сцену во главе с вашим мужем.Честно говоря, трудно было не заметить. Всего-то четыре человека, а казалось –целая толпа.