Место под солнцем - Полина Дашкова

– То есть? – прошептала Маргоша.

– Хочешь пятьсот баксов? Вот чтобы прямо послезавтра у тебябыла эта сумма в кармане, хочешь?

– Издеваешься? Где же я могу заработать столько? На панели,что ли? – На Маргошу напал какой-то неудержимый нервный смех, она даже икатьстала от смеха. – Пятьсот баксов! Послезавтра! Может слон сожрать тонну банановза раз? Съесть-то он съест, да кто ж ему даст?!

– Ладно, кончай ржать, – жестко сказала Света. Маргошазамолчала как по команде. Лицо ее сделалось серьезным.

– Свет, ты можешь толком объяснить? – Маргоша заметила, чтов ее голосе появились неприятные просительные нотки.

Затрещал звонок. Надо было идти на третью пару. – Все,зайчик, беги учись, – Света ласково потрепала ее по щеке, – только не слишкомпереутомляйся. Я тебе потом все объясню.

Вечером опять поднялась метель. Мокрый снег летел в лицо. Вновых сапогах было тепло и уютно. В начале восьмого блестящий черный «Ауди»притормозил у старого здания Малого театра.

– Ну что, красавицы, не успели замерзнуть? – весело спросилаккуратный седой господин, выходя из машины и красивым жестом распахивая заднююдверцу.

– Привет, – Света чмокнула господина в губы, – познакомься,это Маргоша, моя подруга.

Господин внимательно, с ног до головы, оглядел тонкуюфигурку в жалкой курточке. Его лицо показалось Маргоше смутно знакомым, где-тоона видела его, то ли по телевизору, то ли на фотографии в каком-то журнале. Онгалантно поцеловал Маргоше руку, произнес: «Очень приятно», однако сам непредставился. Даже имени не назвал. Но Маргоша не обратила на это внимания. Ейбыло легко и весело.

Полчаса назад она шарахнула полстакана французского коньякуу Светы в гримерной.

– С тебя ведь не убудет, – говорила Света, аккуратноподкрашивая ей ресницы своей дорогушей французской тушью, – он в принципеничего мужичок, староват, конечно, а так – все нормально. Иногда даже в кайф.Ты ведь втроем никогда не пробовала. Это правда бывает в кайф.

Маргоша и вдвоем-то пока толком не пробовала, Первый раз всеслучилось с поддатым одноклассником Васькой Шейко после выпускного вечера.Васька потел, сопел, дышал в лицо перегаром, никак не мог справиться ссобственной ширинкой. Маргоша даже не поняла тогда, зачем люди занимаются этимбыстрым, неинтересным и, в общем, опасным спортом. Ведь запросто можнозалететь, а аборт – это очень вредно для здоровья. Совсем недавно случилсяскучноватый роман с сокурсником Борей Владимировым, и тоже – никакого удовольствия.Кто его знает, может, втроем и правда интересней? А тут еще – пятьсот баксов,причем это лишь начало, Светка сказала, дальше будет больше. Дело ведь нетолько в деньгах, но и в перспективах… На Маргошу опять напал идиотский нервныйсмех. Она боялась, что из глаз брызнут слезы и вся Светкина тушь растечется, нокраска была водостойкой. Бояться не стоило. И вообще ничего в этой жизни нестоило бояться. Ничего, кроме зимнего холода, оторванных подметок, желтойкрошащейся пшенки, которая ждет голодную до спазмов в желудке Маргошу дома, впустом холодильнике, в мятой почерневшей кастрюле.

В салоне тихо играла музыка. Было так хорошо ехать в «Ауди»с затемненными стеклами сквозь промозглый метельный город, и не куда-нибудь, ана дачу, теплую, трехэтажную, с сауной и бассейном.

Генерал-майор Уфимцев, заместитель министра внутренних дел,пригласил старого приятеля актера Костю Калашникова к себе домой. Обычно онивстречались в закрытом спортивном комплексе на Войковской, играли в теннис,попивали пивко в сауне. Однако сейчас о теннисе и сауне не могло быть и речи. УКалашникова горе. Убили единственного сына.

Костя позвонил накануне вечером. По телефону голос звучалтяжело, хрипло.

«Худо человеку, хуже не бывает, – подумал генерал, – не дайБог никому…»

– Мне надо поговорить с тобой, Сережа.

– Завтра суббота. Приезжай-ка утречком ко мне домой. Часам кдесяти, – ответил Уфимцев.

В субботу рано утром у Маргоши была съемка. Перед уходом, вполовине девятого, она разбудила мужа, нежно поцеловала, погладила по щеке,заросшей за ночь неприятной, седоватой, уже стариковской щетиной.

– Костенька, не забудь побриться, все-таки к генералу идешь.

– Обязательно, солнышко. – Он поймал ее руку, прижал к губамтеплую ладошку, пахнущую дорогим туалетным мылом.

Маргоша крутанулась на каблуках перед большим зеркалом вспальне, оглядела себя с ног до головы, осталась вполне довольна, тряхнулараспущенными огненно-рыжими волосами и умчалась. В спальне остался запах духов,каких-то новомодных, незнакомых. Маргоша любила духи и постоянно их меняла. Этиновые пахли острой свежестью, юностью, мокрым клевером.

Покряхтывая, тяжело откашливаясь, он вылез из-под одеяла ивстал перед большим зеркалом. Свет пасмурного утра как-то особенно беспощадноподчеркивал морщинистые мешочки под глазами, нездоровую отечность, которая впоследнее время появляется после сна. Гадкая штука старость. Брюшко, поросшееседой шерстью, можно еще подтянуть, особенно если не забывать о гимнастике.Жирноватые, дряблые плечи можно расправить, вот так, глубоко вздохнув. Однако скаждым днем все трудней держать себя в форме.

Калашников взглянул в глаза своему отражению, и сталонеловко. О чем он думает? Такое горе, убили Глеба, мальчик еще не похоронен,единственный сын… Надя лежит с обострением гипертонии, а он, старый дурак,крутится перед зеркалом, жадно втягивает ноздрями запах духов Маргоши.

У Нади, у матери своего единственного сына, он так и неудосужился побывать за эти дни. Послезавтра похороны, и придется встретиться.Никуда не денешься. Придется говорить какие-то слова, смотреть в глаза.

Калашников зябко передернул плечами и отправился в душ.Сначала очень горячая вода, почти кипяток, потом ледяная. И так несколько раз.Отличная гимнастика для сосудов. После контрастного душа чувствуешь себя лет надесять моложе. Кожа становится свежей, розовеет, отечность проходит. Уже не такпротивно смотреть на себя в зеркало.

Когда он налил себе кофе, зазвонил телефон. Услышав голосадминистратора с киностудии, Калашников удивился.

– Константин Иванович, передайте, пожалуйста, Маргарите,сегодня съемка не в двенадцать, а в половине второго.

– Хорошо, обязательно передам, – проговорил он бодро изачем-то добавил:

– Она еще спит.

Положив трубку, он отхлебнул из чашки слишком большойглоток, поперхнулся, закашлялся. Кофе был горячий, обжег гортань, из глазбрызнули слезы. Калашников кашлял и не мог остановиться. На миг ему сталострашно. Вот так, поперхнувшись, умер его отец. Никого не было рядом, кусокхлеба попал старику в дыхательное горло.