Место под солнцем - Полина Дашкова

На все праздники, вечеринки, дни рождения мама брала с собойСвету. Маленькой девочке нравилось ходить с мамой в гости. Каждый раз онаволновалась, ждала, что будет все как-то необыкновенно, и она станет главной,все засмеются ее шуткам, обратят на нее внимание, скажут: эта девочка самаякрасивая и умная. Все захотят с ней дружить.

Она ждала каждый раз, и в пять лет, и в десять. Но никакогоособенного внимания никто на нее не обращал. Она обижалась, пряталась в углу,сидела надутая, отвернувшись к стене. Заглядывал кто-нибудь из взрослых.

– А про Светочку вы почему забыли?

– Нет, мы не забыли, – отвечал кто-нибудь из детей.

Ее начинали тормошить, уговаривать, она продолжала дуться.Ей нравилось, когда ее уговаривали. Но другим это занятие быстро надоедало, оней опять забывали.

Дети становились старше. Они уже собирались своей компанией,отдельно от взрослых. Свету всегда приглашали, а если и забывали позвонитьспециально, то всегда само собой разумелось, что она может прийти. Она ведьсвоя, ее знают с раннего детства.

Она обязательно приходила, по приглашению или без, на всевечеринки, дни рождения. Ей были рады – но не более, чем другим девочкам имальчикам. Однако всегда казалось, что не слишком рады, не понравился ееподарок, не замечают новой прически, нового платья. Нарочно не замечают, чтобыобидеть. Конечно, она ведь не такая, как они.

В приветливых улыбках ей чудилась скрытая издевка. Если всесмеялись, а она не понимала, чему именно, то не сомневалась – смеются над ней.Если в гуле общего разговора, в веселой вечерней компании она пыталась встрятьс каким-нибудь анекдотом, рассказать забавную историю, высказать свое мнение,поспорить, а ее не слушали, перебивали, она вскипала лютой обидой, выбегалавон, хлопая дверью. Но никогда не уходила совсем, оставалась ждать на лестнице,чтобы кто-то вышел и стал уговаривать вернуться.

Она не могла понять, на кого больше злится – на них,надменных счастливцев, или на себя, обделенную при рождении положенной порциейсчастья. Если бы кто-то посмел ей сказать, что дрожащее, горячее,болезненно-стыдное чувство, которое не покидало ее с детства и распухло кюности до неприличных размеров, на самом деле называется простым словом«зависть», она бы, вероятно, задохнулась от возмущения. Да кому завидовать? Еемама зарабатывает не хуже, чем их родители. Она сама в сто раз красивее, умнее,талантливей, чем все они, вместе взятые. Да что они значат без своих знаменитыхмамочек-папочек? Ничего!

Она не была такой уж злой, наоборот, она любила даритьподарки, никогда не жадничала. Она рано, лет в четырнадцать, научиласьготовить, делала потрясающие салаты, пекла вкуснейшие пироги, с удовольствиемвсех угощала, приходила в гости с чем-нибудь вкусным собственногоприготовления, обязательно помогала убирать со стола, легко и незаметно моглаперемыть гору грязной посуды на чужой кухне. Если кто-то болел, она всегданавещала, и не с пустыми руками, если кто-то плакал – утешала. Она умелапожалеть, посочувствовать, когда кому-то плохо. Но совершенно не выносила,когда кому-то хорошо. Ей всегда казалось, что другому слишком хорошо, что этонезаслуженно. Похвала в чужой адрес звучала для нее личным оскорблением,особенно если хвалили девочку.

Девочек в их тесной компании было немного. Позже, к старшимклассам, появлялись и исчезали случайные, «пришлые» хорошенькие куколки. На нихона не обращала внимания. Но за «своими», за теми которых знала с детства,всегда следила с особой ревностью. Они чем-то неуловимо отличались от другихдевочек, с которыми она училась в школе, и от нее самой. Была в них какая-тоособенная легкость, самоуверенность, рассеянность, надменная грация. Рядом сними Света чувствовала себя грубой, неуклюжей, неженственной, и джинсы не такна ней сидели, и тщательно сделанный макияж вдруг казался вульгарным,неуместным.

Более прочих ее раздражала одна, худенькая, как тростинка,темноволосая, с огромными яркими шоколадно-карими глазами.

Света не понимала, что находят взрослые в этом тощеньком,рассеянном, молчаливом, совершенно неприметном создании. Кажется – дунешь,исчезнет;

Иногда так хотелось дунуть… Интересно почему? Может быть,потому, что однажды мама сказала о жалкой худышке: из нее вырастет настоящаякрасавица. В ней чувствуется порода.

– Мам, ну ты что? Ни кожи ни рожи! – фыркнула Света.

– И в кого ты у меня такая злющая? – вздохнула мама.

И от других взрослых она тоже слышала всякие добрые слова охудышке. Слишком много добрых слов.

Света внимательно, словно сквозь огромную лупу, вглядываласьв узкое лицо своей ничего не подозревающей соперницы, выискивала всякие изъяны– лоб слишком большой, нос длинноват, подбородок чересчур острый, и так далее.А о фигуре и говорить нечего, вешалка, палка, ножки тоненькие, шейка как уцыпленка, ключицы торчат. Каждый Подмеченный изъян она праздновала в своейдуше, словно личную победу. И настойчиво старалась обратить внимание «худобыгоремычной» на недостатки ее внешности. («Слушай, тебе совершенно не идутраспущенные волосы! Они же у тебя жидкие! Я бы на твоем месте не надевалакороткую юбку. У тебя ноги такие худые и коленки острые!») Но никакой реакциине следовало. Катя Орлова, дочь известного сценариста, отвечала рассеянно,невпопад, без всякой злобы, будто вовсе не слушала и настроение у нее непортилось. От этого становилось совсем уж обидно. И еще обидней бывало, когдаименно она, Катя Орлова, выходила утешать Свету на лестничную площадку последемонстративного хлопка дверью.

Другие тоже ей не нравились, но Катя Орлова как-то особеннораздражала. Ну почему, спрашивается? Может быть, потому, что занималась балетоми все говорили: она станет примой, солисткой, она жутко талантливая?

Однажды на детской елке в Доме кино тринадцатилетняя Катястанцевала партию Жизели. Это был сольный номер в детском концерте. Весьогромный зал, взрослые и дети, затаив дыхание, глядели, как она легко порхалапо сцене, а потом аплодировали. Свете Петровой было уже шестнадцать. Из всегозала она одна ни разу не сдвинула ладони. А потом, слоняясь в одиночестве пошумному нарядному фойе, она услышала обрывок взрослого разговора:

– Это дочка Фили Орлова, очень талантливая девочка.

Покраснев до корней волос, крупная, полная,шестнадцатилетняя Света в нелепом блестящем платье вдруг громко выпалила, ни ккому не обращаясь:

– А мне, например, совершенно не понравилось, как онатанцевала. Ни кожи ни рожи. Сушеная Жизель.

Стоявшие поблизости на нее странно покосились, отвернулись,и никто не оценил острого замечания. А потом она услышала у себя за спиной:

– Не знаешь, это чья такая, в блестках? – Понятия не имею.