Бывшая жена - Урсула Пэрротт

загар, перестав быть красным, превратился в коричневый, и, по-моему, это мне идет. Надеюсь, тебе понравится. Отчетливо помню твое лицо в разных настроениях. Моя голова хранит целую коллекцию твоих снимков. Самый любимый мой тот, на котором Он спит, и лицо у него такое довольное, и выглядит Он не старше десяти лет.

Два дня назад ты, не получив от меня очередного письма, осведомился телеграммой, не спуталась ли я случайно с каким-нибудь блондином. Естественно, нет. Блондины – это подростковые пристрастия.

У меня возникло ужасное подозрение, что, возможно, тебе придется сидеть в Вашингтоне, освещая жизнь президента до самых выборов. Если так, Ноэль, то это вынудит милую старомодную женщину (имею в виду себя) осовремениться. Всякие там милые-старомодные ведь никогда не преследуют мужчин. Они блюдут свою репутацию вечно и преисполнены терпения, которого у меня на такой срок не хватит. Если застрянешь в Вашингтоне, поеду туда, поступлю на работу официанткой, стану обслуживать твой столик, и единственное, что тогда сможет разлучить нас, – это твое желание оставаться одному.

Хочу знать: если мы встретимся в Вашингтоне (как ты предполагаешь), отведешь ли меня посмотреть памятник Вашингтону, станешь ли угощать виски со льдом и часами вести разговоры со мной о политике и пакте Келлога? Мне все равно, о чем ты будешь вести со мной разговоры. Главное – слышать твой голос. Подхватишь ли ты меня на руки и поносишь по комнате? Только прическу мне не испорти! И возьми потом прогуляться по Вашингтону – хоть чуть-чуть. И… если буду хорошо себя вести, поцелуешь разок или два?

Он ответил на это телеграммой:

НЕ ВОЗРАЖАЮ ПРОТИВ ЗВОНКОВ КАЖДЫЕ ДВАДЦАТЬ МИНУТ ТЧК ПАМЯТНИК ПОСМОТРЕТЬ ОТВЕДУ ТЧК СОХРАННОСТЬ ПРИЧЕСКИ НЕ ГАРАНТИРУЮ ТЧК ДА ДА ДА

Я еще раз написала ему в Вашингтон:

После кучи своих бесстыдных писем я впаду, вероятно, при встрече в такую застенчивость, что не решусь подойти к тебе ближе чем на восемь футов, по-дурацки таращась восторженно с этой дистанции. Давай отправимся на побережье, где я смогу засыпать на песке под солнцем, положив голову на твое плечо. Где меня охватит ощущение, что мне открылась абсолютная истина – как русскому после семидесятидвухчасовой беседы.

Он телеграфировал:

ДОГОВОРИЛСЯ ПРИЕХАТЬ ПРЯМО НЬЮ-ЙОРК ТЧК СОБИРАЮСЬ БЕЗОСТАНОВОЧНО КРИЧАТЬ ЛЮБОВЬ ЛЮБОВЬ ТЧК ПРИБУДУ ПЕНН-СТЕЙШЕН СРЕДУ СЕМЬ НОЛЬ ПЯТЬ ВЕЧЕРА ТЧК БУДЕШЬ ЛИ ВСТРЕЧАТЬ

Я его встретила.

Для нас наступили дни и недели сверхблаженства. Воспоминания о временах, когда я себя ощущала несчастной, теперь лишь изредка посещали меня на улице как что-то далекое и нереальное, словно рассказанная очень давно моим другом история, произошедшая с его другом.

Ноэлю сделали весьма редкостное и заманчивое предложение возглавить в Иокогаме корреспондентский пункт по Дальнему Востоку. Ему очень хотелось поехать. Иностранным корреспондентом в Европе он уже побывал, но добираться до Азии ни разу не приходилось. А Ноэль к тому же еще знал русский язык – несомненный плюс для журналиста, работающего на Дальнем Востоке.

Препятствием оставалась его жена, которая как одно из условий их брачного союза потребовала, чтобы он не поступал на работу нигде, кроме Нью-Йорка, ибо из-за ее увечья ей стыдно куда-либо переезжать и показываться на людях. Он все-таки рассказал ей про дальневосточный проект. Она ответила, что не желает и слушать.

Он говорил о том же со мной. Я была готова уехать, отправив за борт свою карьеру в рекламе. Мы мечтали о множестве мест, где нам удастся побывать. Я планировала заняться японским языком, пока он освещает китайские войны или индийские пограничные восстания. Правда, все это не слишком всерьез. Жена вряд ли согласилась бы его отпустить. За разговором, когда он пытался ей объяснить, насколько редкостная и желанная удача ему выпала, она вдруг объявила, что знает обо мне. Однако, к его удивлению, развивать эту тему не стала. Ноэль ее попросил еще раз подумать. (Ему дали три месяца на размышление, пока прежний глава корпункта дорабатывает до своего ухода.) Жена ответила отказом, добавив, что, если ему очень хочется, они через несколько недель могут снова вернуться к этому вопросу.

Ноэлю наскучила работа на нью-йоркский «Таймс». Ему казалось, что здесь он достиг потолка карьеры, выше не прыгнет. Перспектива писать еще двадцать лет похожие статьи его не прельщала.

Впрочем, бо́льшая часть проведенного вместе времени для нас была так прекрасна, что, ощущая совершеннейшую гармонию с миром, подобных проблем мы касались лишь изредка. Однажды под властью острого порыва хочу-стать-добропорядочной-женщиной я написала ему (он тогда находился в восточной части штата, освещая предвыборный тур губернатора):

Ноэль, самый мне дорогой!

Сперва предисловие к главному, что собираюсь потом сказать тебе. Я впервые за этот год сейчас очень пьяна. Мы с Натом сорвались и напились вдрызг. И все из-за этого твоего знакомого Тони, который так долго питал ко мне чувства, совершенно с моей стороны безответные.

Нат, позвонив, пригласил меня в семь поужинать. (Ты же знаешь: он, бедное дитя, уже многие месяцы угнетен состоянием пропади-все-пропадом.) Без десяти семь раздается звонок в мою дверь. Но это пришел, оказалось, не Нат, а придурок Тони. Желтые его волосы, как всегда, были зачесаны на четыре стороны, а он сам, как всегда, был пьян. При себе у него оказалась фляжка. Я выпила. Затем пришел Нат. Тоже пьяный, что для него необычно. Как поняла, он помогал отцу справиться с очередным приступом. Так что мы все вместе еще выпили.

А потом отправились в бар «Делано», где стали пить коктейли «манхэттен». На улице разбушевалась дикая гроза. Такси было не найти. Поэтому мы еще выпили, и бармен нам приготовил яйца с чем-то.

Я чувствовала себя неважно. Во-первых, устала, а во-вторых, Тони с Натом – кошмарное сочетание, хотя, похоже, они часто ходят куда-нибудь вместе. При этом Нат обычно впадает в уныние, а Тони – в любвеобильность, и происходит такое с ними синхронно.

Они делались все пьянее и пьянее.

Тони сказал вдруг Нату: «Ты тот самый парень, за которого Пет в конце концов выйдет замуж. Глянет однажды на себя в зеркало, поймет, что не вечно ей оставаться этакой умудренной опытом двадцатидвухлетней, и выйдет за тебя замуж, и станет тебе прекрасной женой, вот что самое смешное. А я пришлю вам свадебный подарок».

Я возразила: «Не хочу ни за кого замуж».

Тони сказал: «Ну, когда-нибудь ты должна поумнеть».

Мы выпили еще по два «манхэттена», и я начала рассуждать про Парамаунт-билдинг[33].

Затем Тони сказал: «А я все-таки