Бывшая жена - Урсула Пэрротт

при каждом новом прочтении, что из них испарилась еще одна частичка тепла.

Мне было двадцать семь. Тысяча с лишним дней отделяли меня от той более молодой женщины, считавшей немыслимой свою жизнь без Питера. Теперь, когда изредка он по какому-то поводу всплывал в моей памяти, я вполне по-доброму вспоминала этого человека, с которым разделила болезненный постподростковый период. Его столь же сильно, как и меня, очень многое в жизни сбивало с толку. Мы поженились, родили ребенка и расстались, прежде чем успели повзрослеть.

И вот я дожила до открытия, что после Первой Любви можно полюбить снова. Так же сильно. И даже еще сильнее. Опыта у меня было теперь побольше. Поэтому, веря, что любовь у нас с Ноэлем, вероятно, навсегда, я в то же время знала, что сумею жить и без Ноэля. И так как время меня изменило, я не стану скучать по нему слишком часто и чересчур сильно.

* * *

Я открыла коробку со своими письмами. Их собралось там довольно много. Я писала ему каждый день, когда он отправлялся освещать события, происходившие где-нибудь далеко. Он аккуратно сложил все письма в хронологической последовательности. Мне показалось это немыслимо трогательным для мужчины, который обычно был вынужден перерыть четыре ящика, прежде чем обнаружить запонки для манжет и воротника рубашки, носовые платки или авторучку.

Первое письмо было отправлено на его нью-йоркский адрес.

Ноэль, дорогой!

Я вспомнила, как однажды несколько недель назад сказала тебе, что ни разу после жизни с Питером не провела с мужчиной больше одной ночи, поскольку наутро все они совершенно переставали мне нравиться. Сейчас с убежденностью объявляю: ты мне сегодня утром за завтраком понравился в двадцать раз больше, чем вчера вечером за ужином!

Написано через два месяца после того сентябрьского вечера, когда Ноэль впервые мне позвонил. С тех пор я успела определить, что волосы у него цвета полированной бронзы. (Стриженные, к моему сожалению, чересчур коротко и так ни разу не отпущенные, несмотря на все мои просьбы, до последнего дня, когда мы с ним виделись.) Полюбила его голос, улыбку, форму бровей (цвета точно такого же, как волосы), его разговоры, смех и его убежденность, что физическими упражнениями заниматься необходимо.

Я знала: его считают очень талантливым. Дошла до меня история, как несколько редакторов газет, собравшись однажды за ужином, начали обсуждать лучших журналистов Нью-Йорка. Каждый составил свой список, и имя Ноэля единственное фигурировало во всех. Талантливых мужчин я, впрочем, знала достаточно, но ни один из них не отличался таким ярко выраженным, как у Ноэля, здравомыслием, надежностью и уравновешенностью. Когда он был рядом, я чувствовала, что обрела опору.

С ним я могла разговаривать (многие годы я лишь поддерживала беседы).

Мы виделись почти каждый день, и я больше не назначала встреч ни с кем из других мужчин, кроме Натаниэля и Билла. Оба мне были друзьями достаточно близкими, чтобы просто сказать им: «Хорошо, поужинаем, но без пятнадцати десять я отправлюсь домой. Подходит?»

Ноэль работал в утренней газете, освобождался к десяти-одиннадцати вечера, и мы отправлялись гулять, танцевать, ужинать. Обсуждали разоружение, войну (Ноэль имел боевую награду, я узнала об этом от кого-то другого), газеты, рекламу, книги, оперы. Говорили о его детстве и о моем детстве. О людях, которых он знал, и о людях, которых я знала. Посвящали друг друга в то, как живем.

Я сперва беспокоилась, как бы он от кого-нибудь не услышал о прошлой моей неразборчивости в отношениях. Боялась перестать ему после этого нравиться. Увидев его третий раз, я поняла, что люблю его, но не находила повода для его ответной любви ко мне – женщине, которую муж посчитал невыносимой. Ни разу я не испытывала такой робости. С другими мужчинами мне было наплевать, полюбят они меня или нет.

Я решила рассказать Ноэлю все сама. Если моя неразборчивость заставит его от меня отдалиться, пусть лучше сразу, чем после. Переживу быстрее, и будет не так больно. По сей причине однажды октябрьским вечером, когда мы шли по Пятой авеню, я вдруг неожиданно резким голосом произнесла:

– Пусть у тебя не останется иллюзий на мой счет. Мужчин, с которыми я спала, было больше, чем могу вспомнить.

Явное преувеличение, но мне показалось, что лучше преувеличить, чем преуменьшить. Лицо его оставалось спокойным. Ни малейшего отвращения, потрясения или растерянности. Он сказал:

– Похоже, ты надеялась этим воспользоваться как анестезией, но от боли такое обычно не помогает.

– Нет необходимости быть вежливым. Если считаешь меня ужасной, прямо и говори.

– Ты милая глупышка. Я считаю тебя самым чудесным человеком из всех, кого знаю. Через какие бы передряги тебе ни пришлось пройти, ты из них вышла полной достоинства, терпимой и чуткой. Любой, кто по-настоящему знает тебя, должен благодарить твои жизненные обстоятельства за такой результат.

Я облегченно выдохнула и спросила:

– Ты действительно думаешь именно это, а не просто жалеешь меня?

– Да, я именно это и думаю.

И что-то во мне, уже долгое время отзывавшееся острой болью, навсегда перестало болеть.

Я взяла Ноэля под руку:

– Рада, что ты не придаешь этому значения. Тем более в любом случае все уже в прошлом.

Он рассмеялся так дружелюбно, что я рассмеялась тоже.

– Должно быть, Пет, в Нью-Йорке тысячи мужчин окажутся горько разочарованными. Не возражаешь, что я над этим подшучиваю?.. Со своей стороны обещаю никогда не просить тебя оставаться со мной, если, конечно, у меня хватит сдержанности. – Тон его изменился. – Есть причина, не позволяющая мне жить с женщинами, к которым могу привязаться. Считаю это нечестным.

До сих пор он ни разу не упоминал о своей женитьбе.

– Я знаю, Ноэль. Кеннет мне рассказал про твой брак. Давай заглянем в «Чайлдс». Выпьем кофе с кексами. Я жутко голодная.

Впоследствии мы обсудили, среди прочего, и наши браки. Ноэль еще месяц не целовал меня. Затем однажды обнял за плечи. В это время мы пересекали Мэдисон-сквер, и я сказала, что, если бы мне пришлось выбирать между Джином Тани и Джеком Демпси[30], радостно бы выбрала последнего.

Тем же вечером, допоздна засидевшись у Ноэля за долгими разговорами перед камином, я наконец неохотно сказала:

– Кажется, уже пять утра или около того, поэтому принеси мне пальто.

Подав немедленно мне пальто, он вдруг крепко меня обнял. Я развернулась и, обвив его шею, подняла лицо для поцелуя.

Я сразу поняла, что останусь до утра, и была этому очень рада.

Вскоре Ноэля отправили в Бостон, где потерпела катастрофу подводная лодка. Когда он уехал, я почувствовала себя едва живой, но использовала передышку,