Бывшая жена - Урсула Пэрротт

происходящее у нас с тобой, присуща куда большая степень доверия, чем браку и прочим договоренностям, которые позволяют человеку опереться на официальный статус.

Любовь-Вне-Брака, которая стала так распространена при новой свободе и сохранившихся старых трудностях при разводах, не обнесешь оградами и не обложишь смягчающими удары подушками. Что ж, все в порядке. Я не жалуюсь. Мы это с тобой уже обсуждали.

На смену оградам и подушкам приходит искренность. Поэтому если ты мной недоволен и чувства твои ко мне изменились, верю, не станешь юлить, а сообщишь мне немедленно и определенно.

Общее рассуждение: женщина «понимающая» не старается обнести своего мужчину оградой, но женщина «любящая» способна смириться, если мужчина намерен ее саму обнести оградой. Если ты скажешь мне: «Признаюсь, мне неприятно себе представлять, как кто-нибудь тебя держит за руку или что-то подобное. Согласна больше никуда не ходить с другими мужчинами?», я без колебаний останусь дома.

Только ведь ты такого не скажешь.

Тебе больше меня нужна эта свобода. По-моему, она только мужчинам и требуется. Тем не менее я не отказываюсь от приглашений на ужины. Правда, совсем по-другому, чем прежде. Не пытаясь привлекать к себе новых мужчин. На этой неделе ходила с тремя. (Двое из них мне признались в любви. С третьим мы просто два раза поели.)

Моя бабушка по поводу твоего отсутствия сокрушалась бы – точнее, по поводу отсутствия твоего дедушки. Допускаю, что даже пролила бы слезы на свое вышивание от горя. Но я готова поспорить, что тоска моя по тебе гораздо неистовее. Она не оставляет меня ни в такси, ни в баре, где пью не с тобой. За ужинами я пытаюсь быть компанейской… (Песня в обмен на ужин? Почему бы и нет.) За многословными разговорами думаю: «Как бы хотелось, придя домой, получить с коммутатора телефонное сообщение». Вслух говорю, чтобы не показаться заскучавшей и сонной: «Да, спасибо, пожалуй, выпью еще одну порцию». Домой-то все равно торопиться бессмысленно. Никакого послания от тебя на коммутаторе нет.

Насчет остального, по существу. Повышенного внимания я не ищу. Если кто-то меня случайно один раз за вечер все-таки ухитряется поцеловать, игнорирую и, естественно, не отвечаю взаимностью. Да и как, черт возьми, я могла бы поступать иначе, если единственный человек, которого мне хочется целовать, бродит по Великому Северо-Западу, и я мечтаю только о том, чтобы Кулиджем поскорее овладела ностальгия по куполу Белого дома?

Примечание к вышесказанному. Ты однажды сказал, что считаешь случайные объятия ужасно скучными. Я тоже. Такой взгляд, как и многое прочее, выгодно отличает тебя от большинства мужчин, которым кажется чуть ли не доблестью хоть пару раз за вечер коснуться губами подбородка какой-нибудь женщины. Очень похоже, по-моему, на поездку в переполненном вагоне метро. Малоприятно, но и сцены устраивать повода нет. Просто еще одно проявление этой самой новой свободы.

И наконец, насчет вероятности возникновения у тебя в Висконсине девицы. Надеюсь, что ее нет. И мне, в общем-то, все равно, вот только с некоторыми инстинктами не могу совладать. От вопросов воздерживаюсь.

Ты волен всегда поступать, как сам хочешь. Но любой девице из Висконсина придется приобрести много чудесных свойств, чтобы затмить мое ангельское к тебе отношение. Вернешься домой и сразу его почувствуешь.

Тем же вечером, час спустя после того, как я отправила это послание, Ноэль мне позвонил из Висконсина, и мы с ним провели десять расточительных минут, неся веселую чепуху. Среди прочего я предупредила его о феноменально дурацком письме, которое по получении ему лучше порвать не читая.

Он, однако, прочел и ответил:

Мне постоянно тебя не хватает. И я не искал приключений, а разговаривал с пожилыми мужчинами о политике и слушал россказни молодых мужчин (фотокорреспондентов) об их отношениях, возможно вымышленных, с местными девами. В остальном не реже, а чаще прежнего вспоминаю о тебе и, согретый этими мыслями, засыпаю. Один.

Нынешнее лето пройдет, дорогая. (Слышу, как наяву, виолончельный твой голос.) Верь, что и за две тысячи миль ты гораздо ближе ко мне, чем любая другая женщина, если бы она оказалась в моих объятиях.

Я написала ему потом:

Когда вернешься, упакуй меня в чемодан и увези в Вену, Буэнос-Айрес или в Ленинград. Тогда, если тебе захочется поговорить со мной, тут же вытащишь из чемодана, и мы очень весело поболтаем. Как только захочешь побыть один, я моментально без малейших жалоб сама уберу себя в чемодан хоть на много дней. Вот так мы с тобой, не скучая, не торопясь, не поддаваясь давлению, просто станем до конца жизни весело портить себе репутацию. Ты, конечно, будешь знаменитым, и женщины начнут совершать паломничества, чтобы тебя увидеть. Особенно после того, как распространится слух о твоей красоте. Но я не стану их допускать. За исключением самых прекрасных. Этих пущу, чтобы ты восхитился моим безупречным вкусом.

Шлю с огромного расстояния тебе поцелуй.

Он написал извиняющимся тоном, что вынужден затруднить меня посылкой ему более теплого пальто и некоторых других вещей. Я ответила:

Ты, вероятно, мог бы уже запомнить, что любые твои поручения мне не затруднительны. Я выполняю их с удовольствием. И что это не поза с моей стороны, черт возьми, и не вежливость, хотя из-за такого своего утверждения могу показаться тебе очень несовременной…

Он передал мне из Канады скотч через вернувшегося в Нью-Йорк фотокорреспондента.

Ноэль-Ангел!

Я сохраню этот скотч, чтобы им возродить себя к жизни, после того как увижу газетный заголовок «Президент возвращается в Вашингтон» и меня обнаружат вцепившейся в газету и бормочущей разное про нашего вождя. Ты три дня подряд держал публику в напряжении своими статьями про пакт Бриана – Келлога[32]. Знай это, умный талантливый молодой человек!

Он возвращался через две недели. Я писала ему:

Ноэль! Когда вернешься, я позвоню тебе и позову вместе поплавать. Позвоню тебе и попрошу, чтобы ты повел меня ужинать. Позвоню тебе и потребую, чтобы мы пошли погулять. Буду изобретать любые предлоги, чтобы тебе позвонить. Буду звонить тебе ежедневно, ежечасно и беспрестанно. Не возражаешь?

Мне кажется, что едва ты вернешься домой, начнет происходить масса всего прекрасного и мы доживем до счастливой старости, которую будем с удовольствием проводить (за напитками), устроившись перед тем же камином и глядя на длинный ряд книг, которые ты написал. Подобная старость приятна и прекрасна, да к тому же так еще далека.

Мой