Линия иной судьбы 5 - Дмитрий Соловей

Я молчал. Меня сейчас волновало не только это. На этапе спуска, когда капсулу дико трясло и крутило в атмосфере, наши паяные утюгом швы испытывали колоссальные динамические нагрузки. Если от вибрации лопнул хотя бы один боковой шов полиэтилена, сухой гидрогель вывалился наружу, а влага растеклась по контейнеру — датчики замкнёт, и собаки вернутся с тяжёлыми поражениями кожи. Королёв такого не простит.

А вот, кстати, и он. Главный конструктор был без пиджака, в расстёгнутой у ворота белой рубашке с засученными рукавами. Он подошёл к Яздовскому и молча встал рядом. Они не разговаривали — всё уже было сказано. Все просто ждали.

Прошёл ещё час. Затем второй. Напряжение в бункере нарастало. Вот теперь волнение пробрало и меня. Никогда не думал, как это тяжело — ждать результата. Да я поседею раньше времени от такого напряга! Тоня начала тихонько поскуливать — у неё тоже нервы не выдержали.

— Спокойно, Тоня. Найдут. Пашка говорил, у них поисковая служба из Тюра-Тама опытная, они головные части из таких дебрей вытаскивали.

И тут динамик спецсвязи хрипнул. Сквозь треск прорвался ликующий ор пилота:

— «Заря», я «Днепр-два»! Вижу купол! Повторяю, вижу купол парашюта в квадрате сорок два! Контейнер на грунте, вертикально! Борт-инженер пошёл на высадку!

В бункере все замерли, боясь спугнуть удачу.

— «Днепр-два», что с объектами? — рявкнул Королёв, буквально вырвав микрофон из рук радиста. — Живы⁈

Прошло несколько минут томительного ожидания, пока вертолёт садился в степи. Наконец динамик отозвался голосом борт-инженера:

— Товарищ Главный… Слышу лай! Обе живы! Повторяю — объекты «Альфа» и «Бета» живы! Готовим контейнер к погрузке на борт!

Что тут началось! Бункер взорвался криками, инженеры хлопали друг друга по плечам, Тоня разрыдалась в голос, а Серёга бросился обнимать связиста. Яздовский тяжело опустился на стул, снял фуражку и вытер пот. На его лице появилось выражение глубокого облегчения.

Королёв положил микрофон на базу, обернулся к нам с Яздовским и произнёс:

— Ну что… Живы девки. Вертолёт будет у нас на аэродроме через сорок минут.

Через сорок минут мы уже стояли на краю лётного поля. Вертолёт Ми-4 ещё только заходил на посадку, а мы с Тоней, Серёгой, Яздовским и Королёвым уже бежали к рулёжной дорожке. Рядом Пашка со своими бойцами из стартовой команды обеспечивал оцепление — посторонних к борту не подпускали на выстрел.

Дверь вертолёта распахнулась, едва винты начали замедлять вращение. Два дюжих бойца из поисковой группы бережно опустили на траву тяжёлый металлический контейнер. Когда вертолёт наконец затих, из-под толстой обшивки донёсся слабый, но совершенно отчётливый лай.

— Ключ! Живо задрайку снимай! — крикнул Королёв инженерам.

Болты поддались не сразу, прикипев от жара при атмосферном спуске. Наконец крышка люка отошла в сторону. Серёга первым нырнул внутрь и аккуратно вытащил сначала Белую, а затем Пёструю.*

Девчонки выглядели уставшими, их шерсть свалялась, но стоило им почувствовать твёрдую землю и увидеть знакомые лица, как они завиляли хвостами и принялись облизывать всех подряд.

— Ну-ка, Жериков, давай проверим твою работу, — Яздовский подошёл к Пёстрой, которая сидела на траве, смешно растопырив лапы в «шортах».

Мы с Тоней опустились к Белой и начали ощупывать боковые швы. Каучуковые липкие застёжки держались крепко. За время тряски, невесомости и перегрузок они не сдвинулись и не порвались.

Тоня расцепила ленту. Я отметил, что подгузник превратился в тяжёлую гелевую подушку. Гидрогель внутри сработал безупречно, забрав всю влагу в невесомости и не выпустив обратно ни единой капли. Яздовский лично, на глазах у замершего Королёва, провёл рукой по животу Пёстрой. Затем осмотрел датчики телеметрии, закреплённые на коже собаки.

— Сухо… — произнёс полковник, и его лицо озарилось триумфальной улыбкой. — Абсолютно сухо, Сергей Павлович! Никаких опрелостей, кожа чистая, датчики целы.

Собаки были живы, здоровы и, кажется, даже сами не поняли, какого масштаба научный прорыв совершили вместе со мной.

Глядя на виляющих хвостами четвероногих космонавтов, я невольно усмехнулся своим мыслям. Я точно знал, что Юрий Гагарин в 1961 году летал без всяких подгузников, а перед самым стартом ему пришлось просить остановить автобус, чтобы справить нужду прямо на колесо. Эта случайность потом превратилась в незыблемую традицию космонавтов. Каждый последующий экипаж повторял этот ритуал «на удачу».

«Ну уж нет, Юрий Алексеевич, — подумал я. — В этой новой реальности мы традицию отменим. Никаких остановок у колеса на глазах у государственной комиссии. Гидрогель избавит первый отряд от этих деликатных проблем, да и конструкторам не придётся ломать голову над сложнейшими ассенизационными системами для первых коротких витков».

Из размышлений меня вырвал Королёв. Он подошёл к Тоне, державшей на руках Белую. Бесцеремонно забрав у неё отработанный подгузник, он взвесил его на руке, оценивая, сколько жидкости вобрал в себя полимер, и тоже улыбнулся.

— Жериков… Ай да химик! — громко произнёс он, повернувшись ко мне. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты нам руки развязал. Теперь мы можем проектировать кабину под человека, не боясь, что физиология сорвёт полёт или сожжёт электронику.

Белая и Пёстрая тем временем весело залаяли, словно подтверждая слова Главного конструктора.

Чуть поодаль, за линией оцепления, я увидел Пашку. Брат стоял у грузовика, смотрел на меня и тоже улыбался. Я махнул ему рукой и показал жестом, что напишу письмо. Пересечься и поговорить у нас больше не получится. И у него, и у меня сейчас начнётся шквал бумажной отчётности.

Мне уже заранее дурно становилось от одних только мыслей о предстоящей писанине. Впереди маячили акты приёмки-передачи опытных образцов «изделия СУ-1», протоколы взвешивания полимера до и после экспозиции в невесомости, а также акты списания химических реактивов. Отдельной головной болью стоял отчёт по биологической безопасности для Института авиационной медицины: с фиксацией температуры кожи животных под подгузником, анализом на отсутствие дерматитов и, упаси бог, малейших следов токсического воздействия. Каждый лист — в четырёх экземплярах, под роспись председателя госкомиссии, с обязательной визой офицера Первого отдела.

Утром следующего дня на аэродроме Капустина Яра, прямо к борту готового к вылету в Москву транспортника, подошёл Королёв лично.

— Ну что, Жериков, — Главный конструктор пожал мне ладонь. — Работай дальше. Но Родина твои «шорты» не забудет, обещаю. Наградные листы на твою группу я лично подпишу.

Наградные листы… Я мысленно усмехнулся. Советский Союз за космические триумфы награждал щедро, но тайно. Имена Королёва, Яздовского, да и моё теперь — шли под грифом «Совершенно секретно». Никаких портретов в газете «Правда», никаких торжественных