Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

аристократия и полития, и их искажения — тирания, олигархия и демократия). Исследование истории национализма ввело в обиход свою типологию видов государственности: донационалистическое династическое правление и националистическое демократическое.

Династическое правление было свойственно монархическим государствам Европы вплоть до начала XX века. Этот тип правления — технократический, вненациональный и внеэтнический, напоминающий современную концепцию менеджмента. Монарх властвует по праву рождения и крови и по благословению свыше. Взаимные отношения монарха и подданных имеют не этническую, а административно-правовую природу и формируются присягой и обычаями. Пределы власти монарха на его территории, приобретенной по рождению, по браку, по договору, завоеваниями и многими другими способами, определяются динамичными отношениями текущего покровительства, а сами владения могут напоминать лоскутное одеяло.

Правящая династия может происходить откуда угодно. Бурбоны были королями как во Франции, так и в Испании, Габсбурги правили Испанией, Нидерландами, Неаполитанским королевством, Австрией, Священной Римской империей и даже Мексикой. Германские государства были основным поставщиком профессиональных монархов для остальной Европы: немецкие монархи правили в Польше, России, Греции, Румынии и на Балканах — например, болгары сразу по обретении независимости призвали на трон немецкого князя. А британский монарх Георг I из Ганноверской династии (ныне Виндзоры), плоховато владевший английским, проводил каждое лето в родном княжестве.

Сходные требования предъявлялись и к правящему классу: лояльность монарху позволяет служить любой династии и любому государству. Класс служилых аристократов (военных и гражданских чиновников) вплоть до середины XIX века свободно мигрировал по всей Европе. Особенно много аристократов-профессионалов дали малые и зависимые страны, где было трудно сделать карьеру. Например, знатные шотландцы часто подвизались в качестве армейских офицеров и финансистов (включая знаменитого создателя бумажных денег Джона Ло). Греки из благородного семейства Маврокордато служили дипломатами у султана Оттоманской Порты и в Петербурге. На службе у Александра I прославились саксонец Нессельроде, шотландец Барклай де Толли и грузин Багратиони.

«Граждан» в династическом государстве тоже нет. Есть «подданные», то есть лица, связанные с монархом отношениями все той же лояльности.

Пришествие национализма изменило эту ситуацию. Нация постулирует равенство всех своих членов в их основной ипостаси — национальной принадлежности. Суверенитет нации также имеет божественное происхождение (в ранних конституциях первых национальных государств, например, США, это сказано прямо). Но пирамида управления и разделение жителей на касты прямо противоречат национальному мировоззрению. Иерархический принцип построения государства сменяется сетевым.

Вскоре положение, когда «своими» управляют «чужие», становится неприемлемым. Национальная государственность призывает к общественной службе не «верных», а «своих» (чья верность и так вне сомнений). Министры и генералы-иностранцы очень быстро исчезают: например, армия прусского короля Фридриха Великого состояла из иностранных наемников всех рангов на 80%, а в правление его двоюродного внука Фридриха-Вильгельма III она уже была укомплектована пруссаками сверху донизу.

«Гибкие» династические границы тоже быстро уходят в прошлое. Национальное культурное строительство неизбежно приходит к выводу о праве нации самостоятельно и независимо определять формы и пределы своего политического бытия, законов и обычаев, те. по сути о праве нации на политическую независимость в жестких границах. Когда же дело доходит до внутренних политических институтов, технократическая династия вынуждена так или иначе уступать место партийно-политической сети националистического гражданского общества или вообще сходить со сцены.

В разных странах конфликты старых династических институтов и нового национального сознания решались по-разному. Иногда подъем национализма вел к массовым выступлениям и вооруженным восстаниям. Династическая власть вступала в конфликт с массовым гражданским низовым национализмом новообразованных слоев продвинутых горожан и предпринимателей и даже части ориентированной на новые реалии аристократии. Таковы практически все европейские революции 1790-х и 1840-х гг., освободительные войны греков и болгар против османского владычества, война Гарибальди и революция Мэйдзи в Японии и даже восстание декабристов в России.

В других странах династии сами шли на преобразование политических институтов и самих себя под нормы и требования, разработанные культурными националистами из literati (в науке эта политика часто называется «официальным национализмом»). Британская династия Ганноверов сменила неблагозвучную германскую фамилию на Виндзоров. Премьер-министр Пруссии Отто фон Бисмарк возглавил сперва движение за политическое объединение Германии, а затем, уже как канцлер Германской империи, — за либерализацию ее политического строя и социально-трудового режима. В России основной массив националистических реформ осуществил Александр II (ученик романтика-националиста В. А. Жуковского). Австрийская династия спустя 20 лет после националистического венгерского восстания признала автономию и ограниченный суверенитет Венгрии (впрочем, национальное напряжение все же разорвало Австро-Венгерскую империю в клочья полвека спустя).

Французский мыслитель Э. Ренан высказался по этому поводу так: «...Существование наций — это залог свободы, которую мы утратили бы, если бы мир управлялся только одним законом и одним господином... Существование нации представляет собой ежедневный плебисцит». Эта «формула Ренана» несколько преувеличивает несвободность династических режимов: возможно, им вовсе не свойственна более высокая степень внутреннего угнетения. Но тем не менее, династические режимы не присопособлены к существованию в современном мире именно потому, что он порождает нации. Династические режимы не совместимы с индустриальным и постиндустриальным обществом. Нация выбирает для себя представительную демократию, открытую для всех полноправных членов нации и закрытую для не-членов, так как эта форма правления — ее внутренняя, фундаментальная сущность. Даже в Японии, где парламентская традиция отсутствовала полностью уже в силу того, что конфуцианское «сяо», почтительность к старшему, никак не вяжется с выборами и дебатами, после националистической революции Мэйдзи очень скоро был создан Национальный Диет (парламент).

Национализм versus шовинизм

Современное употребление слова «национализм» может служить наглядным примером того, как понятие подменяется его противоположностью: говоря «национализм», имеют в виду «шовинизм» — иррациональное отрицательное отношение к другим нациям, народам, этносам и чужим группам вообще. Общего между национализмом и шовинизмом лишь то, что они оба связаны с представлением о групповой самоидентификации. По своей же сути национализм и шовинизм — прямые антиподы.

Главное их различие состоит в том, кем считают себя носители такого мировоззрения. Националист твердо знает про себя, кто он такой, кем он является. Для него содержание прежде всего в слове «мы». Шовинист знает, кем он не является. Он превосходно понимает, кто такие «они», но «мы» в его картине мира — это те, кто не «они». Шовинизм определяет себя через отрицание, национализм — через утверждение.

Иными словами, националист думает: «Я — руританец, потому что я люблю такие-то стихи, ем такую-то еду, болею за такую-то команду...» Шовинист мыслит противоположно: «Я — руританец, потому что я не жид, не хач, не черномазый, не косоглазый, не рыжий, не лысый, не патлатый, не даун...» В результате националист и шовинист приходят к разным множествам людей. Националист твердо знает, каковы критерии его «мы», у шовиниста