Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

небо, значит никуда от того не уйти. Работаешь на реке, а душой — в авиации. Это вроде как на два дома живешь.

— Во, так оно и есть, — подхватывает Мишка. — Головой — в небе, а сам на земле. Да разве это жизнь!

Мишка снова забывается, вскакивает на ноги и грозит кому-то мозолистым пальцем:

— Врешь! Буду летать, буду!

В ответ из-за дощатой стенки будки, что у нас за спиной, доносится приглушенный смех. Лицо Мишки разом меняется. Он обозлен.

— Эй там, в курятнике! Зевота вас забери! — кричит он ломким басом.

Смех смолкает.

— Марш к вороту! Подготовить трос. Да поживей!

В будке прыскают в ладони и уже откровенно хохочут. Потом из дверцы одна за другой высовываются две разлохмаченные головы и дружно показывают в улыбке ровный частокол зубов. Нет, они отнюдь не торопятся выполнять указания Мишки.

На касне Мишка за старшего. Дуня и Полина — крепкие, розовощекие девчата — приданы ему в подмогу. Обоим им лет по двадцати и все распоряжения «наиглавнейшего» они выполняют со снисходительностью старших. Мишка старается не замечать этого. Как-никак, он мужчина, и этим все сказано.

Мне больше нравится Полина. В каждом неторопливом ее движении угадывается то внутреннее спокойствие и душевная простота, которые свойственны натурам непритязательным и дельным. Ростом она немного пониже Дуни, посветлей ее волосами.

В карих глазах Дуни, под изломами бровей, запрятано по хитринке. Она особенно заметна при свете костра, когда на треск его сходятся парни с катера. Заигрывают они больше с Дуней, а та поводит тугими плечами, смеется и серьезнеет вдруг:

— Ну, ну! Держи вправо!

И парни «держат вправо», то есть убирают руки и снова теряются в догадках: «Кого же подзадоривает хитринка?»

Пока девчата не спеша повинуются Мишкиному приказанию, с ведущего катера доносится оклик:

— …Иш-ка… аба…!

— Девки, табань! — обрадованно гаркает Мишка.

— Чать не глухие, — отзывается Дуня, и девушки, как козы, вприпрыжку бегут по бревнам.

Близится стоянка. Буксирный катер «Малютка» упирается носом в один из передних плотов и прижимает бревна к берегу. Потом заходит спереди и тормозит караван. Мотор стучит так надсадно, что кажется вот-вот надорвется.

На Мишке лежит самая ответственная операция — зачалка. Захлестнуть конец троса за неподвижный предмет на берегу — задача не из простых. Берег в этом месте крут, а трос тяжел. Ниже один за другим идут перекаты. Чуть замешкался — потянет караван по мелководью, и тогда лови бревна, тысячи бревен.

Мишка спокоен. Ему эта работа не впервой. Он стоит на краю плота и пристально всматривается в глубину, откуда все явственней проступают очертания дна.

— Эха! — кричит Мишка и ловко спрыгивает в воду, зажав в руке конец троса. Чуть помедлив, за ним кидается на помощь цыганок — шустрый черноволосый парень.

В этом месте склон более отлог. Молодые деревца сгрудились на краю его, и над всеми ими гордо вознеслась крона тополя-великана. Он был очевидно из тех красавцев-деревьев, которые долгие годы служат верной приметой путникам. Место вокруг тополя было изрядно притоптано, а бурая кора свисала лохмотьями, обнажая немолодое, истемна тело дерева.

Взобравшись на склон, Мишка привычным движением закинул трос на эти лохмотья, обернул его вокруг и, стянув узел, стал дожидаться, когда караван натянет трос. Ждать пришлось недолго.

Чуть заметная дрожь прошлась по плотам, и в ту же секунду приглушенный нутряной треск раздался на берегу. Вершина тополя дрогнула и медленно стала крениться к реке.

Девчата вскрикнули, но их голоса тотчас потонули в могучем нарастающем гуле.

— Х-э-к! — покатилось по берегам.

— Х-э-к! — отозвались шиханы.

И все увидели, что ствол дерева изнутри давно уже был подточен гнилью. Очевидно, она началась от небольшого дупла, где и произошел разлом. То ли слишком поздно начали тормозить в этот раз караван плотов, то ли просто время сделало свое дело, только лопнула станова жила у красавца-великана.

Все это мы заметили позже, когда убедились, что Мишка жив. Да, он успел отпрянуть назад, и какие-то мгновения стоял с побелевшим лицом. Потом спрыгнул пониже, к комлю, и резким движением освободил конец троса. Растерянно огляделся вокруг.

Кудрявые березки, стройные тополя столпились на склоне. Но разве есть в ком из них такая сила, что способна остановить огромный караван, сотни кубометров леса?

— Эй, трави! — хрипло крикнул он вниз цыганку и поволок трос, быстро-быстро перебирая ногами.

Следующая петля обвилась вокруг двух берез, тесно, словно в объятии, прижавшихся друг к другу. Канат еще теснее сжал их, потом низко пригнул к земле в последнем поклоне и выдернул с корнем обе. Мишка опять успел отскочить в сторону, и его лишь слегка осыпало землей.

От катера по скользким бревнам, чертыхаясь, бежал капитан, рыжеусый, седоголовый дядя Ваня.

— За тройку! За тройку цепляй! — кричал он на ходу, хотя это было очевидно и без его совета. Караван плыл совсем медленно. Но деревья на берегу кончились. Дальше тянулся низкий кустарник. Дальше белыми гребешками всплесков виднелись пороги. Дальше была беда. И отвести ее мог только один человек — Мишка.

На краю оврага сомкнули свои кроны три молодых дубка. На них с последней надеждой смотрели люди каравана.

Мишка успел два раза обежать дубки и закинуть один узел, когда трос оторвался от воды и быстро пошел вверх. Конец его у Мишки в руках. Ноги уперлись в основание ствола, а сам он откинулся назад, провис над землей. Это походило на странное единоборство. На одном конце каната — громада плотов, влекомая рекой. На другом — маленький сгусток воли и тугих мускулов.

Стояла такая тишина, что казалось слышно было, как звенит туго натянутый трос. Нет, то не трос, то звенит вытянувшееся в струну тело Мишки. Кто-то не выдержит. Кто-то сдаст.

Я мельком глянул на девчат. Они стояли, крепко вцепившись в рукоятку ворота. Полина, точно оцепенев, с лицом, искаженным отчаянием и состраданьем. Дуня — сама решимость. Почему-то бросились в глаза напряженные, как перед стартом, икры ног. Еще секунду — и кинется в воду. Мне показалось даже, что в эти мгновения они очень походили друг на друга — Дуня и Мишка. Видимо потому, что здесь, на плотах, где каждый с болью ощущал свою беспомощность, она одна не только мыслями, но и каждым мускулом была там, рядом с Мишкой, на берегу.

С касны отчетливо было видно, как на фоне заката нервно трепетали ветви деревьев, как медленно скользил из рук трос. Все ниже, ниже согнутые спины дубков, и вдруг замерли, чуть подались назад. Последний раз прошуршала под днищем галька. Стоп!

— Вот это да! — только и смог вымолвить дядя Ваня. И уже другим голосом скомандовал:

— Глуши мотор!

…В этот