Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

class="p1">У Василия кровь мягко стучалась в виски, напряглись мышцы.

— Посланцев Всесоюзного комсомола мы направим на разные участки. Но главный из них — это лес… Я не вижу энтузиазма на ваших лицах. Значит, вы не понимаете, что такое сейчас лесозаготовки на Сахалине… Лес для нас нужней, чем хлеб. Без него нельзя построить ни дома для рабочих, ни буровой вышки, нельзя пройти ни метра забоя в шахте. Наш лес будут покупать японцы. Это — валюта…

Секретарь продолжал говорить. Перед глазами комсомольцев заработали машины, люди начали входить в новые дома, вспыхнули в тайге электрические огни… Васька даже глаза закрыл и затряс головой.

— Мы решили открыть новый леспромхоз в районе Агнево, создать там компактное комсомольское хозяйство. Руководителя послать не можем, людей нет. Директором леспромхоза будет тоже комсомолец.

— А-ах! — взволнованно вздохнул весь кабинет.

— Справитесь? — прищурился секретарь.

Встал Дымов.

— Товарищ секретарь окружкома, мы заверяем…

— Помолчи, Николай, — остановил его секретарь, — пусть скажут комсомольцы… Бот вы, товарищ… — обратился он к Мелиадзе.

Тот вскочил.

— Я так скажу… — Гоги напряженно искал русские слова. — Сдэлаем! Впицав!.. Клянусь!

— Вирно, Гоги, партия наказала — будэ зроблено! — забасил сзади Василь.

— Даешь леспромхоз!.. Правильно!.. Не подведем! — теперь уже говорили все.

Седоголовый человек улыбнулся, поднял руку.

— Добро! Договорились… За дело, сынки!..

При выходе из кабинета Ваську толкнул толстый бородатый человек с папкой в руках. Он пробивался к секретарю. Оглянувшись, Васька решительно шагнул через порог. Не подслушивать же ему было, какие другие государственной важности дела решает секретарь окружкома.

Вячеслав Гамеза

СТИХИ

НОВАЯ ТАЙГА

Мы шли по тропам диким осторожно

И ружья мы несли наперевес.

Густел от стужи синий мрак таежный,

Шумел тоскливо у предгорий лес.

Заснеженные мрачные трущобы —

Мы человека не встречали здесь.

Над нами только месяц крутолобый

Гримасничал в тумане, словно бес.

Ругались:

— Не пройти и не проехать!

Теодолитом высмотрев тайгу.

Мы делали березовые вехи

И ставили в нетронутом снегу.

Был плох обед

И сон наш был недолог,

С рассветом в путь пускались налегке.

И помню я,

Товарищ мой, геолог,

Ночами бредил об известняке.

Романтика.

Экзотика.

Легенды.

Все это было в детстве,

А сейчас

Мы забирали молча инструменты,

Не забывали прихватить компас.

Брели в сугробах,

Шли в воде по пояс,

Забыв о доме,

Спали на снегу…

Теперь взгляни:

Ползет лощиной поезд,

Зеленой лентой

Прячется в тайгу.

Раздроблен день

В звонкоголосом эхе.

И жизнь кипит,

Взгляни, мой друг, сюда!

Вот здесь когда-то

Ставили мы вехи,

А выросли те вехи

                            в города.

У РОДНОГО БЕРЕГА

Нынче в море большая качка.

За бурунами, вдалеке.

Слышу — песню поет рыбачка

О затерянном моряке.

В нескончаемом грозном гуле

Голос девушки свеж и чист.

Дорогая моя, усну ли

Под осенний штормовый свист?

Берег Родины. Недалек он.

Я не видел его давно.

Сквозь туман среди тысяч окон

Различаю твое окно.

Юрий Леонов

ДВА РАССКАЗА

МИШКА

Караван плотов идет к югу. Мы сидим с Михаилом на щербатой корме касны — огромной лодки, привязанной к последнему из бревен, и молча смотрим, как пятятся назад шиханы. Эти островерхие горы чем-то напоминают мне сахалинские сопки.

Они надвинулись на Уфу со всех сторон, крутолобые, хмурые, настороженные, и, кажется, только подстерегают момент, когда мы перестанем смотреть на них, чтобы сомкнуться и стиснуть нас в своих каменных объятиях. Мы проплываем мимо, и шиханы нехотя пятятся назад, становятся еще сумрачнее, призрачнее и недоступнее, заслоняют друг друга и, наконец, исчезают за извилистым поворотом реки.

Вечный кинематограф природы.

— Смотри, — сказал Мишка.

Я поднял голову.

На берегу, в лощинах, уже ложились густые тени, а там, над сизыми вершинами, в последних лучах догоравшего солнца парила птица. Счастливая, она первая встречала день и последняя провожала его.

В Мишкиных глазах — восхищение и зависть. А он и не думает скрывать этого.

— Эх, мне бы так.

Я очень хорошо представляю себе Мишку с крыльями. У него бугристые лопатки, мускулистая шея, рыжеватый вихор, похожий на птичий хохолок, и с прищуром глаза, которые смотрят на свет всего лишь семнадцатый год.

Мишка не помнит ни отца своего, ни матери. Он был дитем природы, вот этих кряжистых шиханов, подаривших ему тело, реки, пролившей синь в его глаза. И, казалось, стоит только Мишке расправить руки да оттолкнуться посильнее от края касны, как вознесется он, словно легендарный Икар, ввысь, к отцу своему Солнцу, отшлифовавшему кожу парнишки до бронзового блеска.

— Ты читал книжку про Покрышкина? — неожиданно спрашивает меня Мишка.

Да, я читал ее, правда, давно.

— О-о-о! — Мишка восторженно прищелкивает языком и смотрит так, словно внезапно открыл во мне какое-то очень важное достоинство.

— А правда говорят, что был он в детстве сорванцом? Голубей гонял с утра до ночи?.. Правда! — подхватывает он и в синих глазах его трепещет радость…

Он придвигается ко мне вплотную и, точно боясь вспугнуть громким словом свою мечту, доверяет мне ее шепотом:

— Значит, и я мог бы стать таким, как он?.. Только ты никому. — Мишка прикладывает палец к губам. — Я ведь бежать отсюда думаю.

— ?!

— Ну уходить, что ли. А меня отговаривают. Я дяде Ване, капитану нашему, по секрету об этом. А он — дурак, мол. Заработок хороший, работа нетрудная. А там — кто знает. Будешь на аэродроме баки заливать да другим завидовать. И вся любовь.

— А мне плевать! — громко выпаливает Мишка и тут же спохватывается. — Я поначалу готов хоть на побегушках быть.

Понимаешь, люблю я реку, зори встречать на ней, лес слушать по берегам, ветер бороть на запанях. А только тесно здесь. С ледостава до первых снегов все одну Уфу знаешь… А там — простор, скорость, стратосфера.

Мишка запрокидывает голову и глядит в небо. Оно лазурное, прозрачное, бесконечное.

— В авиации, поди, что ни человек, то герой. А здесь хоть век живи, ни одного и в глаза-то не увидишь.

Я не стал развенчивать это наивное представление о героях.

— Что ж, Мишка, — говорю, — раз зовет тебя