Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

Кто знает, может быть, и не придется больше побывать в сахалинской столице. Впереди — дали неоглядные.

Замерзли на ветру, пошли в город, в центр. Магазин, в котором наводили «ревизию», был по-прежнему закрыт. Рядом, на площади, напоминавшей пустырь, пацаны гоняли старый футбольный мяч.

— Тут тюрьма раньше была каторжная. Кандальная, — сказал Митька. — Ее в пятом году сожгли…

Мишка Бандаджи с интересом крутил головой. И нашел-таки себе дело, черт глазастый.

Подошли к поседевшей от старости церквухе. На темном деревянном крылечке, перед входом, крест-накрест забитом плахами, сидел старик, грелся на солнце.

Митька заинтересовался срубом, потрогал трухлявые венцы. Концы бревен торчали в стороны, как круглые култышки.

— Это что же, дед, за сруб такой? — полюбопытствовал он.

Старик затряс головой.

— Это, милай, засечное бревно называется… Каторжные еще строили. На себе-то таскать чижало… Засечку сделают, за нее — веревку. И тянут… «Два человека — четыре бревна» — такой у них урок был…

— А колокол на звоннице тоже с каторжных времен висит? — беззастенчиво спросил Мишка.

— Ась?.. — старик, видимо, был туговат на ухо.

— Колокол, говорю, тоже старый?

Ребята задрали головы и, действительно, увидели на звоннице тяжелый, позеленевший колокол.

— Конешно, царев еще, государственный…

— А может, и звонит еще?

— Да нет, милок, как большевики церкву закрыли, так молчит. Ветром разве…

— Ага, ветром…

У Мишки разгорелись глаза. Подпрыгнул, ухватился за железные прутья, подтянулся к окну. Из пустой церкви на него пахнуло холодом и какой-то дрянью. Сплюнул, спрыгнул.

— Ищи, Огонек, веревку покрепче.

Дальше события пошли развиваться с кинематографической быстротой. Огонек невесть откуда притащил канат. Мишка сноровисто укрепил его конец за поясом, сунул за пазуху тяжелый булыжник, полез по концам венцов наверх, на башню. Неуклюже перевалился через брус и исчез.

Внизу начала собираться толпа. Мишка повозился немного, высунулся, закричал:

— Тяни!

Огонек первым ухватился за канат. Напрягли мышцы, что есть мочи уперлись каблуками в землю. Наверху камень бился о железо — дянь! дянь! дянь!.. Хр-ряк! Колокол сорвался и ухнул в сторону, проломил бревно, застрял в деревянной бойнице.

— Леший тебя забери! — проворчал Васька, подымаясь с земли и потирая ушибленное место. — Ну-ка, ребята, взяли!

Но колокол засел намертво. Из толпы вполголоса раздались едкие замечания насчет кишки, которая, де, тонка.

Высунувшись из бойницы, Михаил сердито заорал:

— Чего рот разинул, ты губастый! Давай помогай! А вы чего стоите? Сколько за вас работать можно, черти полосатые!..

Несколько мужиков нерешительно отделились от толпы, взялись за канат.

— Эй, дубинушка, ухнем!

Бронзовое крыло колокола сунулось вперед раз, потом другой, покачнулось и, ломая дерево, ахнуло вниз, впилось в сырую землю.

— Долой, долой церковников, долой, долой попов… — радостно запел Спиря и со свистом пустился по кругу вприсядку.

Мужики облепили колокол, с уважением щупали на его боках выпуклую славянскую вязь. Бойкой скороговоркой Спиря продолжал честить отца благочинного, продавшего ножик перочинный.

— А святая мать пошла деньги собирать… — басил Сашка, надувая живот.

Антирелигиозное мероприятие было прервано в самом разгаре. Толпа дрогнула, передние ряды заколыхались и выпустили в круг красного, запыхавшегося милиционера.

Подтянув гимнастерку и грозно оглядевшись, он коротко скомандовал:

— Чего стали? Разойдись! Освободи площадь!

Люди подались в стороны, помаленьку начали расходиться. У колокола остались только комсомольцы. Василий растерянно засопел.

— Так… — со значением протянул грудастый милиционер. — Кто колокол скинул?..

Мишка тряхнул головой.

— Я.

— Фамилия?

— Бандаджи.

— Ага… Помешал, значит… Ну, хулиган, хромай вперед!

Милиционер зашагал вслед за Мишкой. Ребята потянулись цепочкой. Огонек всем своим видом демонстрировал полное пренебрежение к представителю власти, Василий замыкал шествие.

У небольшого деревянного домика милиционер остановился, вытащил из кармана тяжелый ключ, отомкнул дверь, подтолкнул Мишку.

— Входи.

Огонек тоже попытался войти, но милиционер осадил его назад.

— Куда прешь?! В холодную захотел?..

В милицейском помещении было сыро и темно. Началась хорошо знакомая Мишке с беспризорных лет процедура допроса. Фамилия. Имя. Год рождения. Происхождение.

— Откуда приехал? — спросил милиционер, деловито рассматривая на свет кончик пера, к которому пристала соринка.

— Из Москвы. Комсомолец я. По мобилизации.

— Документы есть?

Вынув из нагрудного кармана тощий бумажник, Михаил извлек справку, в которой черным по белому было написано, что комсомолец М. Бандаджи мобилизован ЦК ВЛКСМ в счет «1200» для освоения острова Сахалина, положил ее на стол.

Милиционер, шевеля губами, прочел справку, со вздохом вернул ее обратно, отложил ручку. Задумался, подперев пухлую щеку рукой.

— Слушай, Бандаджи, а к нам пойдешь работать?

От удивления Мишка свесил голову на плечо.

— А чего я у вас не видел?

Представитель власти крякнул, встал, шагнул к окну.

— Вот жизнь поломатая! Не дают, понимаешь, людей… Переселенцы порезались — Иван Иванович разбирайся. Муж бабу на сносях побил — опять Иван Иванович. Куда ни кинь — один Иван Иванович Кондратов… Был у меня сотрудник. Видный такой мужчина, с усами. Так, бывшим кулаком оказался. Тьфу, вражеское отродье!.. Теперь сам кручусь. А может пойдешь, а?.. Парень ты молодой. Форма обратно же… Почет тебе, уважение…

— Да нет, не пойду, — весело сказал Мишка. — Не за тем приехал. Тайгу, говорят, сносить надо, дома строить… Разрешишь идти, гражданин начальник?

— Катись! — Иван Иванович, не оборачиваясь, махнул рукой. — Коли еще чего выдумаете, заходи, поставь в известность…

На крылечке Мишку встретили вопрошающими взглядами. Огонек не утерпел:

— Что он говорил, Миш…

— Да так… спрашивал, откуда мы такого рыжего достали. Город, мол, поджечь может…

Огонек обиженно захлопнул рот. Комсомольцы с первых же дней прозвали его «Огоньком» за ярко пламенеющую шевелюру.

— Обедать будем сегодня?.. — обратился Мишка к ребятам.

Но пообедать не удалось. К общежитию подошли уже в сумерки. Спиря толкнул ногой дверь и остановился на пороге. Собрание?..

Крайние повернули головы, шикнули на пришедших. Мишка на цыпочках прошел между топчанами, присел.

У стола сидели трое — лохматый широкоскулый парень в распахнутом зипуне, сутулый горбоносый подросток в куртке и девушка в сером платке, накинутом на голову. Опущенного лица ее Мишке пе было видно. Он толкнул локтем соседа.

— Кто такие?

— Сахалинские комсомольцы, — шепотом ответил тот. — Подпольщики.

Разговор, видимо, шел к концу.

— Делать многого мы, конечно, не могли, — задумчиво говорил парень в зипуне. — Собирались на квартире у одного политического, пели «Интернационал». Николай вот, — он кивнул на горбоносого, — листовки самодельные японским солдатам подкидывал. Донесла на него одна сволочь. Из бывших… Били бамбуками его очень здорово… Главное — с настоящими нашими большевиками мы связи не нашли.

— А как звали телеграфиста-то?

— Александр Цапко.

— Так убили его или что?..

— Да кто знает… У японцев не спросишь. Наши ребята видели, как в порт его вели. Лицо разбитое, а шел не качаясь. Вместе с другими забрали его на броненосец… Троих потом море выкинуло. Японцы не разрешали хоронить, расстрелом