Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

крабов — страшных морских зверей с длинными жесткими лапами. Базар бедноватый. Кроме крабов, продают рыбу да зеленую травку с чесночным запахом — черемшу. Вывез мужик пару мешков картошки — сразу толпа вокруг. «Как с голодного острова», — подумал Василий.

Он протиснулся с попутчиком к продавцу.

— Почем ведро?

Мужик взглянул исподлобья, не ответил, взял грязной рукой очередную кипу бумажек, сунул в пустой мешок. Кругом засмеялись.

— Ведро-о! А фунт не хочешь?..

— А сколько?

Цену назвали такую, что он остолбенел и даже рот открыл от удивления. А продавец уже басил ядовито, лениво и ласково:

— Ишь-ты, ведро захотел! А ты сначала посиди на ней, на сахалинской землице-то…

Васька собирался пустить в продавца матерок, как вдруг из-за спины земляк угодливо запел:

— Да, уж землица-то она, конешно…

Противно стало Ваське. Бросил он земляка, ушел…

На главных улицах дышится легче. По дощатым тротуарам бойко шагают люди, спешат куда-то, торопятся. Слышит Васька обрывки фраз:

— Жену свою вовлеки в общественную жизнь!..

— …Так и говорю, что с подпиской у вас позорнейший провал…

— «Интеграл» отправит два кунгаса, один даст АСО…

— Культбаза пока что — пустое место! Да, и не спорь. Потребую вмешательства культкомиссии…

У бревенчатого двухэтажного здания окружкома на деревянном щите висит газета — «Советский Сахалин». С белого листа орут саженные заголовки: «Мощная хлебопекарня должна быть готова в срок!» «Веять сверхударные темпы лова!» «Сахалин обязан выйти из лесного провала»…

Чувствует Васька, что каша заваривается серьезная. А вот где его, Васькино, место — непонятно. И от этого пустая скука сосет сердце.

Раньше всех приходит Василий домой, во временное общежитие — длинный сарай из гофрированного железа, заставленный топчанами. Смотрит в окно, размышляет — почему другим ребятам веселей?

А другие не тоскуют. Соберутся вместе — железная крыша дрожать начинает. Васькины соседи — ребята из ячейки Сивоконова — бывшие беспризорники. Им пальца в рот не клади. Языкастые, остроглазые. Все им нипочем, все в шутку. Шилом бреются, дымом греются. Неудачникам спуску не дают.

Напротив — кавказцы. Чудные, горячие, но хорошие ребята. Васька сначала опасался, когда они по-своему разговаривать начинают. Думал — вот драка начнется! А потом ничего: оказывается, какую-нибудь ерунду обсуждают…

— Эй, есть кто, а?..

Васька обернулся. В дверном проеме маячила тонкая фигура.

— Ты, Гоги?..

— А, Василий Васильев! — Георгию страшно нравится это сочетание имени и фамилии. — Зачэм в темноте сидишь? Скучаешь, а? Нэ надо скучать, друг. Радоваться надо! Разве ты знал, что такое Сахалин? А теперь знаешь! Следующий раз на Луну поедем, там работать будэм!

Замерзший и довольный Гоги начал рассказывать о том, как они в магазине «рэвизию» провели. Васька тоже был в этой большой и темной лавке, где на полках выстроились чудовищной величины сапоги на картонной подошве, потрескавшиеся бальные туфли из черного лака и бутылки с прокисшим много лет назад шампанским.

Комсомольцы зашли туда от нечего делать, весело поругались с краснорожим гнилозубым продавцом.

— А он, сволочь, понимаешь, спиртик, говорит, есть… — оживленно выкладывал Георгии. — Из-под прилавка… Спекулянт!.. Мишка его за горло! На лопатки!

Скандал приключился превеликий. Дело кончилось тем, что смачно ругающегося продавца увели в ГПУ, а магазин закрыли на грузный амбарный замок.

Подошли в общежитие и герои «рэвизии» — неуемный Мишка Бандаджи, рыжий Огонек, Митька Крикунов, Колька Пономарев. Побросали куртки на топчаны, уселись у хромоногого стола.

— Иван не приходил? — спросил Митька.

— Нет, — ответил Васька. — А где он?

— В окружком, сказал, пойдет — за газетами.

По традиции каждый вечер в общежитии кончался политинформацией. На этот раз, кроме свежего номера «Советский Сахалин» и старой, полумесячной давности «Правды», Иван Костырев принес четвертушку бумаги с кричащим заголовком — «Тревога».

— Это что за штука?.. — потянулся к ней Огонек.

Иван отстранил газеты.

— Не лапай. Всем интересно, — и начал читать: — «Объявим войну летунам!» «Прогульщики, лодыри ведут подрывную работу — отсталая часть рабочих поддается шкурным настроениям — с этим нужно повести борьбу!..»

Ребята сбивались в кучку потесней, повставали даже с дальних топчанов.

Четкие буквы, разбежавшиеся по листу, дышали тревогой. В Рыбновском районе срывается лов лосося. На кавасаки № 8 взорван мотор. Пилы «комнис» залеживаются на складах. На втором участке в Клинском бараке обосновались рвачи и разгильдяи. Спекулянт Осип Грыжа выменял у рабочего за пачку махорки суконные брюки.

Иван читал ровно, спокойно чеканил слова. Потом поднял лобастую голову, оглядел ребят.

— Слушайте дальше. «В ответ на трудности мы остаемся в Хоэ до конца пятилетки! Так заявили десять ударников артели Давыдова»…

В коротком заявлении десять рабочих обязались твердо стоять на трудовом фронте, беспощадно борясь с вредителями, прогульщиками, симулянтами, летунами. Соседняя заметка называлась «Обозники из Хабаровска закрепились до конца возки». Кончалась она восклицанием: «Привет ударникам!»

— Ну, что, — спросил Иван, — всем ясно? Газета бьет тревогу. Либо Грыжа, как говорится, нас, либо мы Грыжу!..

— Да уж только не нас! Попадись мне, этот Осип — своими руками удавлю!

— Удавил, как же! Ты сначала доберись до него. Сидишь тут, как барбос на привязи… Когда работать будем?

— Сенька правду говорит! Зачем сюда ехали? На базаре с бабами воевать? Требовать надо! Пусть комсомол в дело пускают!..

— Тихо! — внушительно проговорил Иван. — Когда надо, будем работать. Сегодня слышал я в окружкоме разговор. Что будто есть такое мнение — отправить нас на лес. Дело большое, сейчас подготовка идет.

— На лес! — удивленно протянул Спиря. — Пилить али таскать?..

— Верно слышал, Иван?.. Может, ошибка какая?.. От кого?.. — загудели комсомольцы.

— Ошибки никакой нет. Послезавтра руководителей ячеек собирают в окружкоме партии. Так что, если у кого есть дела в Александровске, — закругляйся…

Последний свободный день в городе выдался ясный и теплый. Туман ушел. Грелись под солнцем желтые сопки. На улицах лужи бросали в стены домов веселые солнечные зайчики. Дышалось легко, словно впереди ждала не суровая зима, а ласковое лето.

Мишка с утра увел группу ребят на мыс Жонкьер, к морю. Вскарабкались по каменной стене наверх, уселись на самой вершине. Ветер дул здесь с такой силой, что приходилось цепляться за шероховатую поверхность гранита.

Заглянув в гигантскую расщелину, на дне которой морской прибой превращался в кипящую пену, Сенька спросил:

— А вдруг туда упасть, а?..

Сверху все было видно, как на ладони. Белый четырехугольник порта казался аккуратным, словно вымытым. Далеко, под берегом, волны бились о ржавую, лежащую на боку тушу «Архангела Михаила» — военного транспорта, который не пожелал в свое время сдаться японцам и выбросился на мель. Город уже не был похож на развороченную муравьиную кучу, среди серых квадратиков крыш четко прорезались улицы. По центральной улице тянулся обоз из нескольких телег.

Все жадно впитывали глаза в этот мягкий, золотой день. Инстинктивно хотелось сохранить для памяти каждую черточку города.