Серебряная Элита - Дани Франсис

пол – все здесь тускло-серое; от этой серости больно глазам. В углу унитаз и металлическая раковина. Большую часть крохотной каморки занимает кровать. Должно быть, такие камеры на базе используют как гауптвахту. Здесь тесно и холодно, но хотя бы есть окно – в сравнении с предыдущей комнатой уже неплохо.

Дверь за мной захлопывается, пищит электронный замок – и тут же я взбираюсь на кровать и пытаюсь заглянуть в окно, забранное грязной железной решеткой. Однако окно расположено слишком высоко; сквозь него видна лишь серая бетонная стена внутреннего двора.

Падаю на тощий матрас, втягиваю в себя затхлый здешний воздух.

«Делайте с ней то, что считаете нужным».

Неопределенность собственной судьбы грызет меня изнутри. Моя жизнь в руках незнакомцев – это мне совсем не по душе. И не только это. Впервые с того момента, как проснулась на рассвете, я могу как следует обдумать происшедшее на Южной Площади.

Я управляла восемью чужими сознаниями.

Восемью!

И едва не убила восемь человек.

Едва не забрала восемь жизней.

Желудок сжимается, к горлу подступает желчь. Заставляю себя сглотнуть. Нет, о том, что сделала, не жалею. Я пыталась спасти человека, который был мне дороже всего на свете.

Да, пыталась спасти – но КАК?

Меня охватывает дрожь. Сворачиваюсь клубочком на матрасе, обхватив руками колени. Если за мной и наблюдают – черт с ними. Весь день на допросе я держала себя в руках, теперь можно расслабиться.

Говорят, власть притягательна. Для иных она как наркотик. Но для меня это проклятие, с которым я предпочла бы не иметь ничего общего. Мне не нужна способность «поджигать». Никогда я о ней не просила. Перед глазами стоят лица тех солдат, когда они поняли, что их собственные руки начали жить своей жизнью. Сломить чужую волю, заставить человека делать то, что ему ненавистно… мерзость! Страшно представить, что кто-то мог бы сделать такое со мной.

И в то же время я жалею о том, что не добилась успеха, что не прикончила всех восьмерых: ведь тогда, быть может, Джим был бы сейчас со мной. А теперь Джим мертв. Хочу, чтобы все они расплатились за его смерть, все до единого!

Горький вкус мести стоит во рту. Пусть они все за это заплатят!

Не знаю как, не знаю когда – но заставлю их расплатиться, пусть даже для этого снова придется применить дар «поджигателя».

Я сажусь на кровати, прислоняюсь к стене, обняв колени. Чувствую знакомый толчок в сознание – и с безмерным облегчением открываюсь навстречу.

Это Тана.

– Рен! Как ты? – восклицает она, едва создав связь. Всем телом я ощущаю ее тревогу.

– Джима расстреляли.

Хочется закрыть лицо руками и разрыдаться, но я сдерживаюсь. Скорее всего, на меня сейчас смотрит камера. Пусть увидят усталость и горе, это я готова им показать – но только не слезы. Никто здесь никогда не увидит моих слез.

– Знаю. Соболезную. Где ты?

– На базе. Сижу в камере.

– Вот черт!

– С самого расстрела я пыталась с тобой связаться. Где ты была?

– Работала. В Хамлетте сейчас полно военных, и все поселились в гостинице. С раннего утра я за конторкой, а они следят за мной как ястребы. Допрашивают всех в поселке. Спрашивают о Джиме. О тебе.

– Знаю. Меня тоже весь день допрашивали.

В задумчивости жую нижнюю губу, размышляя, рассказать ли ей о встрече с Джейд Вейленс. С одной стороны, победа в поединке с сильнейшим чтецом мыслей для мода отличная рекомендация. С другой… Тана ведь понятия не имеет, насколько велики мои способности. И о метке на бедре, скрытой под слоем обожженной плоти, ей ничего не известно.

– Ходят слухи, что при казни Джима присутствовал «поджигатель»! – с ноткой трепета в голосе добавляет Тана.

Вот-вот.

Об этом она тоже не в курсе.

– Честно говоря, не знаю, о чем они все толкуют, – отвечаю я. – Я сама там была. Ничего, похожего на «поджигание», не заметила. Было какое-то секундное замешательство перед тем, как начали стрелять, но и все.

Эта ложь вызывает укол вины. Однако много лет назад я пообещала Джиму: никогда ни одна живая душа не узнает, что я способна «поджигать». И нарушать обещание в день его смерти не собираюсь.

– Ладно, – спешу я сменить тему, – об этом поговорим позже. А сейчас, пожалуйста, свяжись с кем-нибудь из подполья. С кем-то из высшего звена. Пусть меня отсюда вытащат!

Вместо ответа – неуютное молчание.

– Тана?

– За тобой никто не придет.

Я сглатываю свое разочарование. Лучше некуда! Что ж, спасибо за избавление от иллюзий.

– Они сказали, что уже дали тебе шанс. Ты могла остаться в убежище и подождать, пока тебе сделают новые документы, но предпочла сбежать. Полли велела мне быть с тобой на связи и держать их в курсе, что с тобой происходит.

– Ясно. Ладно, пока.

– Рен!

– Мне надо подумать. Поговорим позже.

Обрываю связь. Тана снова толкается мне в мозг, но на это я внимания не обращаю. Сосредотачиваюсь на единственном голосе в голове – своем собственном. Нужно понять, какой у меня теперь выбор.

Если он вообще есть.

Подполье меня выручать не собирается. Да если бы и выручило, что тогда? Скрываться до конца жизни? Прятаться по конспиративным квартирам? Или лечь под нож пластического хирурга и изменить внешность, чтобы вернуться в общество и без страха показываться на глаза военным? Но даже пара косметических инъекций стоит астрономическую сумму в люкс-кредитах. Сколько придется заплатить за полную переделку лица, я и представить не могу.

Да и не хочу. Пошли они все! Меня мое лицо вполне устраивает.

А что, если разыскать лагерь Верующих и попытаться к ним присоединиться? Но такая перспектива совсем не радует. И не только потому, что они, скорее всего, пристрелят меня на месте. Эти ребята не слишком-то любят чужаков. Несколько лет назад, когда разнесся слух, что Верующие разбили лагерь в лесах неподалеку от Хамлетта, двое мальчишек-подростков отправились их искать и пропали – а на следующий год контролер Флетчер обнаружил в лесу, рядом со следами покинутого лагеря, два детских скелета.

Правда, дело не только в том, что год спустя кто-нибудь может наткнуться в лесу на мой скелет. Просто я не из их числа. Сильно сомневаюсь, что Старая Эра была лучше нынешней, – особенно если вспомнить, что она привела человечество на край гибели.

Обхватив колени, размышляю о том, что возможностей у меня очень немного. В сущности, нет совсем. Я крупно, очень крупно вляпалась. Заходит солнце, и меркнет свет, сочащийся в камеру сквозь