Полдень, XXI век №3 2004 - Евгений Юрьевич Лукин

— Живёхонек...

— А чего пешком? Проще ж через астрал!

— Ты б ещё по телефону сказал... — ощетинился кудесник. — Дело то, чай, не шутейное...

Сердито ткнул клюкой — ив воздухе проявилось прозрачное мерцающее подобие извилистой пульсирующей кишки, один конец которой крепился под левым соском Глеба, а другой уходил сквозь стену к какой-то из четырёх стихий. «Пиявка».

— Только, слышь... — ворчливо предупредил старый чародей. — Оборвать даже и не пробуй... Хуже будет...

***

Вернулся Ефрем ещё мрачнее, чем уходил. Выпростал плечико из шубейки, хотел выпростать другое, но взглянул на ученика — и не поверил своим скорбным глазам. Прозрачный фосфоресцирующий рукав «пиявки» был окольцован этакой орбиталью, дрожащим смутным облачком, в котором старый колдун, вникнув, угадал зыбкого от проворства барабашку, упоённо пытающегося поймать себя за пятку. Сама кишка пульсировала теперь без содроганий, вполсилы.

Шубейка из Чебурашки со вздохом осела на пол.

— Ну ты даёшь... — только и сумел вымолвить Ефрем. Отшвырнул клюку и, не разуваясь, кинулся осматривать диво. Приспособление поражало простотой: зациклившийся барабашка (он же, выражаясь научно, вечный двигатель первого рода), вращаясь, создавал поле, значительно замедляющее утечку энергии.

— Молодец... Ай, молодец... — всплёскивая руками, приговаривал старикан, однако заискивающие нотки в его голосе выдавали, что хитроумное устройство почти ничего не меняет в отчаянном положении ученика. — Вот умелец! И догадался же...

— Да ладно тебе! — прервал его восторги Глеб. — Жить захочешь — ещё не то смастрячишь... Узнали, чья работа?

Увял колдун, погрустнел.

— Много там чего узнаешь! — с досадой бросил он, опускаясь на табурет. — Проклятье — это тебе не порча. Кто угодно мог... по злобе...

— Никодим — мог?

— Да почему же нет! Тем более политик... Что-что, а уж проклинать...

— Значит, он, — приговорил Глеб и хмуро покосился на зыбкое кольцевое облачко. — Слушай, а если ещё пару барабашек добавить?

Колдун покряхтел, виновато развёл ладони:

— Думаешь, сила назад пойдёт? Не пойдёт, Глебушка. Вытекать, понятно, будет помедленней, а назад не пойдёт, нет... — Помялся и добавил: — Опять же: уменьшишь напор — в тебя тут же тонкие сущности полезут. Сейчас-то им против течения приходится, а так...

— Что хоть за сущности-то? — нервно сжимая и разжимая кулаки, осведомился Глеб. — К какой меня вообще стихии «прицепили»?

Кудесник смущённо кашлянул.

— К народной, Глебушка...

— Ка-кой?

— К народной, — с неловкостью, словно прощения прося, повторил колдун. — Тут, видишь ли... Вообще-то считается, что стихий у нас четыре, а на самом деле пять...

Глеб недоверчиво покосился на учителя:

— А к какому народу? К нашему?

— Да к нашему, конечно, к баклужинскому... Всё гад рассчитал! Остальные-то четыре стихии в городе слабенькие, травленые... в трубы загнанные, асфальтом крытые...

Глеб не слушал. Лицо у него было отрешённое и усталое: то ли сказывалась потеря сил, то ли тонкие народные сущности уже просачивались потихоньку в его душу.

***

Всю ночь, не прилёгши ни на минуту, провёл старый чародей у постели ученика. К утру вокруг призрачно мерцающей кишки стараниями Ефрема закрутилось три барабашки. И всё-таки жизненная сила слабыми толчками продолжала покидать тело Глеба.

Иногда казалось, что юноша уже не дышит.

Светало, когда он, наконец, открыл глаза и, уставившись незряче в потолок, проговорил, как в бреду:

— Систему пора менять...

— Да куда ещё менять, Глебушка? — кривясь от жалости, отвечал ему безутешный колдун. — Ты уж под этой пока полежи. Сам знаешь: больше трёх барабашек разом закручивать не след — пространство схлопнется...

Чело больного омрачилось.

— Я не про них, — сдавленно произнёс он. — Я про Баклужино. Прогнила система...

Лицо его уже не принадлежало этому миру.

Внезапно вскинулся, нашарил одежду.

— Да куда ты? Лежи...

Но удержать порченого не удалось.

— Пошли! — приказал Глеб, лихорадочно облачаясь в джинсы и куртку. — Там митинг на площади...

Явно был не в себе человек. Впрочем, бывают моменты, когда в хвором пробуждаются собачьи инстинкты — и лучше ему в этом случае яс перечить: сам себе травку найдёт...

Учитель и ученик выбрались на улицу. С небес по обыкновению сыпалось черт знает что. Такое чувство, будто астральная живность, обитающая в облаках, окончательно отбилась в эту зиму от рук и вместо того, чтобы, как подобает, терпеливо собирать из ледяных иголочек сложные узорчатые снежинки, валяла в морозные дни какую-то труху, а в оттепель — бесформенные хлопья.

Чутьё не обмануло Глеба: действительно, на главной площади Баклужина опять возвышалась фанерная трибуна и толпился заснеженный люд. Лаяли динамики. Общественно-политическому движению «Колдуны за демократию» грозил раскол — белые маги никак не могли ужиться с чёрными, а это означало, что на выборах, скорее всего, победят православные коммунисты-выкресты со своим Никодимом Людским.

Неприязнь старого колдуна Ефрема Нехорошева ко всяческим митингам была общеизвестна, поэтому появление его на площади в сопровождении ученика вызвало в народе сильнейшую оторопь, позволившую обоим беспрепятственно добраться до трибуны.

— Вы куда, молодой человек? — окликнул Портнягина один из организаторов, правый рукав которого охватывала чёрная повязка с белыми изображениями ступы и помела, но взглянул в глаза — и дорогу заступить не посмел.

По шаткой лесенке Глеб поднялся к микрофону.

Заснеженная толпа зароптала (очевидно, ждали другого оратора) — и вдруг растерянно смолкла. Даже те, кто не имел никакого отношения к чародейству, почуяли нутром незримую связь, некий энергетический канал. соединяющий их с бледным плечистым юношей, столь внезапно выросшим на трибуне.

Колдуны обеих ориентаций, чёрной и белой (они стояли поближе к помосту), прекрасно видя, что происходит, соболезнующе переглядывались. С такой бедой, как у этого парнишки, в леса бежать надо, подальше от народа, а он, самоубийца, на трибуну выперся! Вон какая орава — за полчаса умертвят. Да, не везёт с учениками Ефрему Нехорошеву... Сейчас ведь говорить начнёт!

И он заговорил. Негромко, через силу. О чём? Этого потом не сумел бы вспомнить никто, даже сам Глеб. Казалось, кто-то нашёптывал ему нужные слова. Да, собственно, так оно и было: прана молодого чародея уходила в массы, а навстречу ей по многочисленным капиллярам, сливающимся затем в упругую бьющуюся жилу, поднимались тонкие субстанции народной стихии. Проще говоря, надежды и чаяния.

Толпа плотнее прихлынула к помосту, с замиранием ощущая приближение чего-то неслыханного, небывалого.

И — вот оно! Свершилось! Это почувствовал каждый, а кто не почувствовал, тому достаточно было взглянуть на очумелые физии колдунов. Невероятно: