В зеленом шалаше - Сильвестр Банась

что делать с Вацеком? Неизвестно, уладил ли сержант дело с детским домом.

Ничего не поделаешь: кому-то из нас придется сбегать в милицию. Естественно, выбор пал на меня — как известный бегун, я быстро обернусь, и мы еще до полудня сможем покинуть волшебную поляну венедов.

Со знанием дела я начал свой бег на длинную дистанцию, ведь предстояло осилить целых десять километров. Поэтому я бежал свободно, чтобы не выдохнуться с самого начала и лишь на финише опередить своих соперников. А то, что я бежал один, не имело значения. Спортсмен всегда должен чувствовать себя, словно он на олимпийском стадионе.

Десять километров — это тебе не сто метров. На короткой дистанции можно с места взять в карьер. А здесь с умом надо распределить силы, поэтому я бежал трусцой, согласно плану. Но вот небольшое усилие, и я обхожу воображаемого шведа. Потом догоняю самую большую группу и некоторое время бегу с ней. Чуть позже вырываюсь вперед и догоняю советского спортсмена, который упорно сопротивляется, но я, взбодренный аплодисментами, обхожу и его. Ура!

До финиша, то есть до милицейского участка, мне оставалось только два километра. А впереди еще три соперника, и самый сильный из них — немец Мюллер. У него стальные ноги, однако я превосхожу его по технике. Берегу силы на последний рывок. Мне уже слышится, как тысячи голосов кричат: «Фра-нек! Да-вай!»

И вновь ура! У самого крыльца милицейского участка я обхожу багрового от напряжения Мюллера, касаюсь грудью финишной ленточки, то есть двери участка, и влетаю в него, словно пуля. Увидев меня, знакомый сержант вскочил из-за письменного стола.

— Что случилось, дружище? Ну, говори же!

— Ничего, — мне, наконец, удалось перевести дух, — ничего особенного. Понимаете, я тренировался.

— Ясно, — успокоенный сержант подал мне стакан воды. Я с удовольствием выпил его, затем вытер вспотевший лоб и взглянул на часы. Время совсем неплохое. Если бы на завтрак были не те скромные кружочки колбасы, то результат был бы еще лучше. Спортсмен должен питаться усиленно и системно.

— Что нового? — спросил сержант. — Грибы еще есть?

— Есть, — ответил я, — только мы, к сожалению, уже сворачиваем лагерь. А как насчет Вацека? С ним что делать?

— Сворачиваете, говоришь? — сержант выстукивал карандашом по столу какой-то бодрый марш. — А я уже сам собирался к вам, чтобы рассказать, что и как. С детским домом все улажено. Можете отвести Вацека туда к товарищу, фамилия которого записана вот на этой карточке. Дальше он все сделает... Жаль не удалось справить документы мальчику. Метрики не хватает. Так что придется их делать на основе свидетельских показаний и через суд.

— А те бандиты, где они сидят? — меня слегка задело, что он даже словом не обмолвился о нашем героическом поступке. Словно битва с бандитами — обычное дело для таких парней, как мы.

— Бандиты? — сержант с удивлением поднял брови и небрежно махнул рукой. — У нас мы держим только пьяниц, пока не протрезвеют. Прочих отвозим в Кельце... Да... Что же я хотел сказать про Вацека?.. Представь, мы ничего не знаем о нем. Кто он, откуда...

— К нам он пришел от Мациешека, — попытался я помочь сержанту.

— Это понятно. Но у Мацешека он жил с шести лет. Раньше его опекал старый Кузьмирек.

— А как Вацек попал к нему?

— Тут следы теряются, — сержант сел поудобнее и долго прикуривал сигарету. Наконец, затянувшись несколько раз, он выпустил дым под потолок, и когда я уже начал сомневаться, скажет ли он вообще что-нибудь, продолжил:

— ...Кузьмирек был бедняком. Жил тем, что делал корзины и метлы. Корзины он плел из корней елей и сосен, которые выкапывал в лесу. Конечно, тайно. Если бы поймали, не поздоровилось бы ему. Поэтому ходил он за корнями на рассвете, скрываясь от людей.

Однажды утром в январе 1945 года старик взял лопату, топор и пошел в лес. Зайдя в чащу, он по привычке внимательно осмотрелся, нет ли вокруг кого. И вдруг услышал, что кто-то в зарослях тихо скулит.

Пробравшись туда, он увидел женщину, одетую в одно лишь платье, хотя на улице стоял сильный мороз. Женщина прижимала к себе завернутого в платок младенца. Это он скулил. Кузьмирек оробел и хотел сначала бежать, но потом, когда решился подойти к женщине, то увидел, что она еле дышит. Он хотел расспросить ее, но не успел — женщина протянула ему ребенка и едва прошептала: «Спасите... Зовут его Вацек Дул...»

Старик не расслышал толком фамилию и ничего больше не смог разузнать, потому что она потеряла сознание.

Кузьмирек забрал ребенка и побежал в село, а когда вернулся с людьми, женщина уже не дышала. Никто не знал, кто она и откуда. А поскольку тогда шла война, случалось всякое, человеческая жизнь не стоила и гроша. Не сообщив ни немцам, ни сельским властям, они похоронили покойницу на том же месте, где она и умерла. Мальчик же остался у старика. Его записали на фамилию Дул, но какая у него настоящая фамилия, не знает, пожалуй, теперь никто.

— Я знаю! — я даже подпрыгнул, так поразила меня внезапная догадка. — Я! Фамилия его Дулемба! Вацлав Дулемба, а женщина — Дулембова... Жена Станислава Дулембы, наследника Войцеха, умершего в лесу. Получается, Войцех — прадед Вацека. А его мать и моя мать — родные сестры, понимаете?

Меня так ошеломило это открытие, что я рассказывал очень путано, торопясь выложить все сразу. Поэтому неудивительно, что сержант вообще не понял, о чем речь.

Он встал из-за стола, подошел ко мне и, взяв за руку, начал считать пульс. Потом велел показать язык. Я высунул его, как мог, не понимая, зачем это нужно.

— О боже! — воскликнул седовласый милиционер, который рядом чистил пистолет и молча прислушивался к нашему разговору. — Язык черный, как у грешника!

Еще б ему не быть черным, ведь, пробежав пять километров, я сделал остановку у черничника.

— И пульс учащенный, — подтвердил сержант. — Только бы не тиф! В последнее время отмечено три случая. А все из-за того, что пьют некипяченую воду. Вы там пили такую? И, небось, прямо из реки!

— Было, — честно признался. — А что делать, если пить хочется?.. Так вот, Вацек — наследник повстанца. Ну того, что деньги вез... А вы хоть раз видели часы с репетиром, пан сержант?