Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

ангине, голосом выговорил:

— «На дне». Пьеса Максима Горького…

Чтение началось. И слушатели, и чтец быстро увлеклись событиями пьесы.

— Вы, ваше величество, — уже без всякого стеснения басил Александр за Сатина, — опять торжественно сели в лужу. Образованный человек, а карту передернуть не можете…

— Черт знает что! — крикливо отвечал он и за Барона.

— Таланта нет… Нет веры в себя… а без этого… никогда, ничего… — задумчиво выговаривал за Актера.

С нар откликались весело и увлеченно:

— Здорово этот Актер про талант! Читай, читай дальше!

С тех пор в бараке поселка Пильво, где жила ударная бригада агневских комсомольцев, свет горел далеко за полночь. Агневцы «вплотную» знакомились с творчеством Максима Горького, давая передохнуть Александру Лыткину лишь за тем, чтобы он смочил пересохшее горло водой.

А наутро, когда вовсю сияли звезды, все двести человек «барачных» шли на берег грузить лесом пароходы.

Оборванные, мокрые, в ссадинах и смоле, они работали как черти, до предела сокращая сроки погрузки. За это японцы платили советскому правительству золотом.

…Александр Лыткин был стропщиком. Он обматывал бревно тросом и орал на пароход: «Вира-а-а!» Бревна медленно ползли вверх, крепко стиснутые узлом троса. Александр оставался в своей лодчонке поджидать следующий плот.

Бывало, бревна, поднятые лебедкой, точно щепки, падали в воду — трос оказывался гнилым.

— Ни черта! Давай снова! — решали агневцы и торопили наверстать упущенное время.

И казалось Александру, что уж сегодня, наверняка, никто не попросит его читать Горького, — повалятся на нары и уснут без снов, как убитые.

Но возвращались ребята в барак, развешивали сушиться вымокшую одежду и, рассевшись по нарам, звали опять:

— Сашка! На чем мы там остановились?

«Жили на земле и старину люди, — читал Саша, — непроходимые леса окружали с трех сторон этих людей, а с четвертой — была степь. И вот пришла однажды тяжелая пора: явились откуда-то иные племена и прогнали прежних в глубь леса. Там были болота и тьма…»

В тонкие стены барака шарахался ветер, злой, северный и, словно в ответ ему, в «буржуйке» ворчало пламя. Десятки взъерошенных голов свесились с нар, десятки горящих глаз неотрывно глядели на Александра. А он продолжал читать о том, как смелый красавец Данко решился вывести людей из тьмы лесов, как они поверили ему и пошли за ним, но…

Пересохшим от волнения ртом юноша выговаривал:

«Это был трудный путь, и люди, утомленные им, пали духом.

— Ты, — сказали они, — ничтожный и вредный человек для нас. Ты повел нас и утомил, и за это погибнешь».

Вздох возмущенного удивления пронесся по бараку. Чтец набрал в легкие как можно больше воздуха.

«Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко.

И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал и нее свое сердце…

— Идем! — крикнул Данко и бросился вперед, на свое место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям.

И вот вдруг лес расступился перед ним… а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света.

Кинул взор вперед себя на море степи гордый смельчак Данко… и засмеялся гордо. А потом упал и — умер».

Последний, дрогнувший звук голоса растаял в воздухе. По-прежнему шаркал о барачные стены ветер, и только «буржуйка» не гудела — забыли подбросить дров.

Александр оглянулся на ребят — на их щеках блестели мокрые полоски слез. Не замечая ничего, подперев головы мускулистыми руками, парни все еще были где-то далеко отсюда, на том месте, где лежало мертвое тело Данко…

Вдруг кто-то из них тихо, словно размышляя, сказал:

— А ведь ты, Сашка, здорово читаешь. Из тебя, может, и артист получится…

Александр прикрутил фитилек лампы и улегся. В бараке стояла тишина, но не сонная, ленивая, а та особая тишина, которая бывает, когда люди лежат и думают… Откуда-то издали до Сашки донеслось:

— А ты б смог вырвать свое сердце?

— Для людей, для вас — да… Да только как — руками? — спросил всерьез.

И еще:

— А почему, интересно. Горький назван Горьким?

— Потому, должно, что он нагорчил мировой буржуазии…

Возражать не стали.

«А может, может, в самом деле быть мне актером? — спрашивал себя Лыткин. — Что, если ребята мне судьбу предсказали?»

Сердце похолодело от дерзкой этой мысли. Впервые сегодня, как никогда сильно, стропщик Сашка Лыткин понял, какую странную власть над людьми имеет слово. И почувствовал, что к случившемуся, пусть немного, но причастен он сам, его голос, его волнение… Это было похоже на счастье…

«ДЕРЗАЙ, ПАРЕНЬ!»

Мысль поставить спектакль родилась в бараке ударников как-то сама собой.

Пьесу принес местный учитель. Она рассказывала о партизанском движении и называлась «В тайге». Главный герой — Старик, который помогал красным.

Играть Старика хотелось всем. Поднялся спор. Неожиданно заговорил угрюмоватый мужчина, прораб-коммунист. Он посоветовал негромко:

— Пусть Старика играет Лыткин. У него должно получиться.

С этим согласились. Так Лыткину досталась главная роль.

Прораб, вероятно, выбрал его за громкий голос. Когда, бывало, близился шторм, Лыткин громче всех кричал:

— Продолжай грузить! Ничего-о!

Тем не менее Сашка был доволен ужасно и вдохновенно заучивал свою роль.

…Спектакль подготовили быстро. Всем не терпелось выйти на сцену. Сшили занавес из мешков, выкрасили его сажей, настругали из досок «оружие». Сашке-Старику выкроили бороду из старого тулупа.

Спектакль начался при переполненном «зале», в классе школы. Не своими голосами выговаривали «артисты» первые реплики, но потом «разыгрались», заходили по сцене уверенно и спокойно, как по своему бараку. Только было порядком жарко, и пот из-под ушанок заливал глаза.

Сашка-Старик вдруг заметил, что публика встречает его появление на сцене с недовольством.

— Предатель! — кричит зал.

Ага! Значит зрители думают, что его Старик — плохой! И он старался изо всех сил играть его добрым и смелым.

— Ишь, как притворяется, старый гад! — неистовствовали в зале.

Зато конец спектакля, когда все узнают о Старике правду, был полным триумфом его «благородства», а вместе с тем и «артиста».

К Лыткину подошел прораб и серьезно сказал:

— Иди, парень, в артисты! У тебя получится! Добивайся своего!

Старая учительница пригласила его на чай.

За столом сидел ее муж, бухгалтер, в очках с узкой оправой, и девушка, дочь.

Учительница говорила:

— Ешьте, Саша, пирог. Знаете, у вас прямо-таки настоящий талант.

Ее муж глянул на Сашку и занялся пирогом.

Собираясь уходить, Саша все-таки набрался смелости и сказал дочери учительницы:

— Подкинь-ка чего-нибудь съестного артистам! А?

Девушка дала ему узелок с пирогами — она выросла в доброй провинциальной семье.

…В этот незабываемый вечер Лыткин был счастлив совершенно. В груди его уже поселилась трепетная вера в то, что со временем он станет артистом, и перед