Литературный Сахалин, 1959 - Леонид Степанович Токарев

ним откроется занавес не из крашеной мешковины, а бархатный, настоящий… Во всяком случае, в него верили ребята, друзья, и немногословный прораб, а они редко ошибались…

«Я СОГЛАСЕН! Я СОГЛАСЕН!»

Александр Лыткин побывал за короткое время не только лесорубом и стропщиком, но и мотористом на катере, грузчиком и даже учителем. Не всякий мог похвалиться таким знанием жизни, пониманием человеческой психологии, какие накопились у этого юноши с цепким, лукавым взглядом светлых глаз.

Но кем бы ни был Лыткин, мечта, неожиданно рожденная в неказистом бараке в Пильво, не накидала его с тех пор. Он читал запоем. Про себя и вслух. Наедине и для всех. Его вера в свое призвание росла изо дня в день.

…В 1933 году его командировали из Агнево в Александровск за хомутами. Он впервые побывал в театре. Спектакль смотрел критически, то и дело толкая в бок знакомых ребят:

— Эх, чего он так говорит! Это ж надо по-другому! Это ж медленно надо, по-усталому!

— Чего ты понимаешь? — ворчали ребята. — Как сказал — так и сказал…

«Эх, если б его взяли в театр! Ведь он бы смог, смог бы!»

…Теплым летним вечером, когда сухая пыль поднимается вверх от малейшего движения воздуха, к низкому зданию Александровского театра подходил молодой человек в сером, «бумажном» костюме.

Он то останавливался, то снова торопился неровным шагом. Человек волновался. Это был Александр Лыткин.

— Ага! Значит в актеры! — встретил его сердитого вида грузин, директор театра. — У нас вакантных мест нет.

— Но я хочу… просто в театр… Хоть кем.

Грузин вскинул густые брови и расхохотался:

— Ну, и настырный же ты, брат! Хорошо!

Из театра Лыткин вышел растерянный, радостный. Сердце билось гулко и тревожно. Его приняли в театр. Пусть просто рабочим сцены, но теперь он в театре, теперь совсем немного до осуществления своей заветной мечты!

Однако первую свою роль он получил лишь через год. Сжимая в руках текст, бросился в свою комнатенку, пристройку угольного сарая, которую сам оклеил обоями, украсил своими рисунками.

…Пьеса была большая — «Гибель эскадры». Его роль — матрос с миноносца «Пылкий», два слова: «Я согласен».

И все. Только два слова.

Лыткин выучил пьесу почти наизусть, а свои слова учился произносить и дома и ночью на пустой холодной сцене: «Я согласен! Я согласен… Я согласен…»

В театр он явился за четыре часа до спектакля и сел гримироваться, хотя в этом не было нужды.

…Шли часы. На выход его никто не звал. Он решил узнать, в чем же дело. Вышел в коридор — встретился вечно занятый помощник режиссера.

— Какой твой выход? За тебя уже сказали! — небрежно махнул он рукой и ушел по своим делам.

Дебютант ткнулся лбом в стену и заплакал, может, впервые за всю свою жизнь.

А наутро его вызвал к себе директор театра. Он сказал:

— Это безобразие! Это отсутствие всякой дисциплины.

У Лыткина дрожали губы. Он боялся не директорского гнева, а короткого слова «уволен».

— Тогда, если вы хотите быть настоящим актером, — гремел директорский бас, — согласны ли вы выполнять все требования театра и искусства вообще? Да или нет?

— Я согласен! Я, честное слово, со всем согласен!

СПАСИБО ТЕБЕ, ЖИЗНЬ!

…В комнатенку Лыткина не раз заходили артисты. Они оглядывали потрепанные листки «маленьких» ролей, что лежали на столе, и говорили:

— Значит, работаем…

Да, это была работа, упорная, настойчивая, ежедневная. «Талант рождается из чувства любви к делу. Возможно, что талант, в сущности своей, и есть любовь к делу». Так писал Горький, и это хорошо усвоил Александр Лыткин. Десятки книг по искусству театра, которые он перечитал не раз, говорили об этом, сотни вечеров и ночей, проведенных за декламацией, тоже могли рассказать о том, как артист «выходных» ролей выполняет слово, данное директору театра, как на Сахалине, старом, каторжном Сахалине, рождается первый самобытный талант, первый актер.

В самом деле, Александр Лыткин, бывший агневский лесоруб, был пока единственным в театре «коренным» сахалинцем. Остальные актеры — приезжие… И надо отдать им должное. Все они с интересом, доброжелательно и заботливо относились к своему младшему товарищу.

Среди них были выдающиеся актеры, например, Шумский, ставший впоследствии артистом Малого театра. Они учили Лыткина внимательному взгляду на жизнь, строгому отношению к себе, непримиримой творческой требовательности.

— Накапливай багаж наблюдений! Учись у жизни, не отворачивайся от нее ни на миг и иди в ногу с ней! — говорили они ему. — Все это пригодится.

…Он получил «главную» роль в пьесе «Дальняя дорога».

Прочел. Роль не понравилась. Не о такой мечталось. Ему, энергичному, веселому по натуре, предлагали сыграть деревенского увальня, трусоватого парня.

— Не выйдет он у меня! Не выйдет! — мучительно твердил Лыткин и, отчаявшись, бросился на постель…

Был вечер. Он лежал, закинув руки под голову, и хотелось не хотелось, а думалось о «Дальней дороге», об Илье… Невольно искал в памяти кого-то, похожего на Илью. И нашел. Таких поначалу много было в Агневе. Они ходили вразвальцу, на все глядели недоверчиво и тянули вполушепот:

— Разве же осилим?

Лыткин встает с постели и начинает ходить по комнате… Его стройная фигура сразу приобретает неловкость, голубые, острые глаза — простодушное удивление.

— Да я што? Разве же я не со всеми? — тянет он и вдруг хохочет довольный. У него получилось! Ей-богу, получилось! Он сумеет сыграть Илью! В конце концов, актер должен уметь играть не только те роли, которые нравятся, которые больше подходят по характеру, но всякие, разные — на то он и актер, на то и внутренняя дисциплина, на то работа, тысячи наблюдений, подаренных жизнью.

…Сцена. Темный многоликий провал зрительного зала.

Илья-Лыткин стоит перед тоннелем метро. Там — обвал. Там нужна помощь. Вся его фигура, все его лицо, с каплями пота у висков, — напряжение, борьба былой трусоватости и прилива смелости. И он делает первые шаги к тоннелю, он идет навстречу опасности, зажав в кулаке отбойный молоток. Там, в тоннели, он поднимает его над собой, готовый врубиться в стену из камня и песка… но спохватывается: перед ним декорация и товарищи, артисты. Ни в какой помощи они не нуждаются — смеются…

— Правильно, совсем правильно, — говорит режиссер. — И где ты только подглядывал это все?

Усмехнулся. Вытер пот со лба и ответил негромко:

— Я же из Агнева. Там и подглядывал.

И волна благодарности к тому, самому трудному периоду своей жизни захлестнула его. Жизнь должна быть трудной. Только тогда у нее есть чему поучиться. В этом был теперь крепко убежден юноша с короткой, точно шрам, складкой на переносье.